Сотник озлился, выхватил у палача кнут и принялся хлестать непокорного донца.

– Не ве-е-даешь! Не ве-е-даешь!

Пятунка упал на холодный пол, а сотник все стегал и стегал, пока не услышал голос палача:

– Сдохнет, кой прок.

Потылицын опомнился, швырнул кнут. Кат прав: мертвый донец никому не нужен.

– Кропи казака, Адоня.

Палач зачерпнул из кадки ковш рассолу и начал плескать на кровавые раны. Пятунка закорчился.

– Лей, Адоня! Лей!
– закричал сотник.

Но Пятунка лишь храпел и выплевывал изо рта кровь.

Отчаявшись что-нибудь выведать, сотник приказал палачу подвесить донца на дыбу. Но и на дыбе, с вывернутыми руками, ничего не сказал Пятунка.

– Жги его! Увечь! Ломай ребра!
– наливаясь кровью, бешено заорал сотник.

В ход пошли хомуты и раскаленные клещи, тонкие стальные иглы и железные прутья.

Пятунка дергался на дыбе и хрипло выкрикивал:

– Стрелец я! Стрелец, душегубы!

А в потухающем сознании проносилось:

"Не выдам вольный Дон, не выдам Федьку. Атаман отомстит за мою погибель".

Слабея, выдавил:

– Собака ты, сотник. Зверь. Прихвостень боярский!

Потылицын толкнул палача к горну.

– Залей ему глотку!

Кат шагнул к жаратке, где плавился свинец в ковше. Опустив Пятунку на пол, Адоня вставил в его черный изжеванный рот небольшое железное кольцо, а затем вылил в горло дымящуюся, расплавленную жижу.

Пятунка, донской казак из Раздорской станицы, дернулся в последний раз и навеки застыл, унося с собой тайну.

Утром к городу прибыл торговый обоз. Купец, черный, косматый, сошел с подводы и, разминая затекшую спину, ступил к воротам.

– Пропущай, служилые!

Стрельцы и ухом не повели. Один из них молвил, позевывая:

– Больно прыткий... Рожа у тебя разбойная.

– Сам разбойник, - пообиделся купец.
– Открывай ворота. Людишки мои чуть живы, да и кони приморились. Впущай!

Стрелец пьяно качнулся, хохотнул:

– Ишь, плутень. На торг поспешает, служилых объегоривать... Издалече ли притащился?

– Издалече. С самой матушки Рязани. Воевода Тимофей Егорыч меня ждет не дождется. Товаров ему везу.

Услышав имя воеводы, стрельцы засуетились и кинулись к воротам.

– Так бы и говорил. А подорожную имеешь?

– При мне, служилые.

Купец вытянул из-за пазухи грамоту, и стрельцы открыли тяжелые, окованные железом ворота. Старшой глянул в подорожную, но кудрявые строчки двоились и прыгали перед мутными глазами. Так и не осилил. Махнул рукой.

– Проезжай, торгуй с богом.

Пять подвод в сопровождении оружных людей с самопалами въехали в город. У стрелецкой избы пришлось остановиться: купца позвал к себе сотник Потылицын, которого уже известили о торговом обозе.

– Из Рязани пожаловал? Так-так... А что везешь?
– пытливо вопросил сотник.

– Да всего помаленьку, - уклончиво ответил купец и замолчал, упершись тяжелыми руками о колени.

– И воеводу нашего ведаешь?

– Да как же не ведать, мил человек. В Рязани наши дворы обок, - с гординкой произнес купец.

– А чего в эку даль пустился? Нас купцы не шибко жалуют.

– Вестимо. Плохо до вас добираться, лиходейство кругом. Но прытко Тимофей Егорыч просил. Новому городу-де без товаров худо. Вот и потащился. Да и воеводу-старика охота потешить.

– Старика?
– еще более сузив глаза, протянул сотник.
– Околесицу несешь, купец. Нашему воеводе и сорока нет.

– Да ты что, служилый! Грешно над воеводой смеяться. У него сыны твоих лет.

– Моих лет?
– Потылицын и вовсе оторопел. Голову его осенила страшная догадка, и от этого он разом взопрел, будто сунулся в жаркую баню.

– Моих лет, речешь?.. А кой из себя, воевода?

Купец недоуменно глянул на сотника, пожал плечами.

– Волосом рыжеват, плешив, борода клином...

Купец не успел досказать, как Потылицын сорвался с лавки и пнул ногой дверь в пристенок.

– Степка! Кличь ко мне десяцких!

Ступил к купцу, жарко задышал в лицо.

– В самую пору явился, в самую пору! То-то, мекаю, воевода на ухарца схож. Никакой в нем знатности. Вот топерича он у меня где, самозванец!

Сотник стиснул тяжелый кулачище, а купец, ничего не понимая, захлопал на Потылицына глазами.