– Горлопанов на Дону хватает, - хмыкнул Васильев.
– Но ведь и у вас на Москве в слободах кричат. Бывал на посаде, ведаю.

– Да что наши!
– взвился боярин.
– Не успеет язык высунуть - и в железа. На Москве, атаман, смутьяны в застенках сидят.

– Ну, здесь не Москва, боярин. На Дону темницам не бывать, нахохлился Васильев.

– Вот то и худо!
– еще более вскинулся Куракин.
– Не было у вас порядка и не будет. Народ надо в узде держать!

– В узде? Не то речешь, боярин. Мы на то и казаки, чтоб по воле ходить.

– Сторону крамольных людишек держишь, атаман! Заодно с ворами!

Васильев потемнел в лице.

– На Дону воров нет, боярин. Здесь казаки. И помыслы наши о державе, а не о лихом деле.

– О державе? Это голытьба-то о державе?

Куракин даже задохнулся от возмущения. Борода его задергалась, глаза округлились.

– Да вы всей Руси помеха! Не будь вас, Москва бы жила в покое. Царь бы не слал стрельцов на окраины.

– Царь на нас стрельцов, а мы того царя грудью прикрываем. Вот так-то, боярин.

– Это вы-то грудью!
– сорвался на крик Куракин.
– Воры, разбойники!

– Грудью, боярин, - веско повторил Васильев.
– Казы-Гирей на Русь идет, и мы его здесь остановим.

Куракин опешил: о набеге татар он еще ничего не слыхал. Ужель и в самом деле басурмане хлынут? Тут не стольный град, можно и головы лишиться.

– Доподлинны ли вести, атаман?

– Доподлинны, боярин. Скоро татары будут у Раздор.

Куракину стало не по себе, мысли его лихорадочно заметались, и он уже почти совсем забыл о своем гневе к раздорской вольнице. Боярина обуял страх, и эту перемену в его лице хорошо уловил Васильев.

– Хан пойдет со всем войском. Будет жарко, боярин, - не скрывая иронии, промолвил атаман.

"Господи, мать-богородица! Угодил же в самое пекло, - растерянно ахал Илья Митрофаныч.
– Уж лучше в опале у государя быть, чем под носом татарина сидеть. Ой, лихо тут! Как не хотелось в Раздоры ехать, да царь приказал. И не царь вовсе. Борис Годунов именем царя повелел". "Поезжай, Илья Митрофаныч, и приведи казаков к послушанию". Приведешь их! Разбойник на разбойнике. Вон и Васильев куражится. Но пошто тогда на Москву тайного гонца присылал? Чтоб царя улестить, а самому вновь разбоем промышлять? Хитер же, Богдашка, лукав... А мне-то как быть? Тут оставаться опасно".

Куракин взопрел, глаза его потерянно забегали по столу.

– Выпей, боярин, - вновь придвинул кубок Васильев.

Куракин выпил, закусил икрой, и ему малость полегчало. Атаман же опять наполнил кубки.

– Еще по единой, боярин. За здравие государя всея Руси!

За государя не выпить - грех. Осушил боярин кубок до дна и вскоре обмяк, раскраснелся; скинул шубу с плеч, оставшись в синем бархатном кафтане.

– Царя-то хоть известили?

– Известили, боярин. Хан врасплох не застанет.

– А сами-то как? Нешто орды не боитесь?

– В Диком Поле живем, боярин. Соберем в Раздоры станицы и будем отбиваться... Да вот одно худо, - Васильев нахмурился.
– Маловато у нас пороху, свинца и ядер. Пушечного зелья и на седмицу не хватит. Татары же, бывает, месяцами крепости берут. А про хлеб и гутарить неча. Оскудели, боярин. Царь нам три года хлеба не присылает.

– Гневается на вас царь. Басурман задерите, беглых укрываете?

– Басурмане нас сами задорят... А вот о беглых особая речь. Тут нам, боярин, поразмыслить надо. Крепко поразмыслить.

Васильев кинул на боярина пытливый взгляд, и Куракин насторожился.

– Поразмыслим, атаман. За тем к тебе и притащился. О беглых бояре пуще всего в затуге. Надобны они нам, атаман, ох, как надобны!

– Вам надобны, а Дону - помеха, - наугрюмился Васильев.
– Хоть сейчас выдал бы до единого.

– Вот и слава богу!
– возрадовался Куракин.
– Вот за то и выпьем.

Богдан Васильев давно носил в себе тайный умысел - отгородиться крепкой стеной от беглого люда, от которого он видел все беды на Дону. "Чем больше голытьбы!
– не раз говорил он своим доверенным старшинам, - тем больше голоду и напастей". Дон как ни велик, но всех ему не прокормить. А голытьба прет и прет, где тут хлеба набраться. Старожилые, домовитые казаки уж сколь лет на беглых косятся. Они им - поперек горла. Придут на Дон - ни кола, ни двора, глотки дерут: "Вы тут разжились, дворы от богатства ломятся, а мы босы и наги. Айда на поганых! Айда на Волгу купчишек грабить!" И начинается буча. Пойдут на разбой, а перед царем отвечать всему Дону. И нет тогда ни хлеба, ни зелья. Вот и выходит: беглого пригреешь, от царя упрячешь, а домовитым - потуже гашник подтягивать да за свое добро опасаться. Голытьба вот-вот на старожилых кинется, и тогда пойдет такая заваруха, что вовек не расхлебать. А заварухи Васильев не хотел. Доном должны владеть крепкие домовитые казаки, те, что давно надуванили добра и со всеми жаждали замирения: будь то татарин, турок или поволжский ногаец. Дон устал от беспрестанных войн и набегов.

После третьего кубка Куракин и вовсе повеселел - вино было крепкое, но Васильев посмотрел на боярина смуро.

"Задавили мужика, вот и бежит на Дон. Нет бы чуток слабину дали, господа вислобрюхие!"

Куракин, не замечая насупленного взгляда атамана, навалился на снедь, благо на столе было всего довольно. Осведомился:

– Когда ж за беглых возьмешься, Богдан Андреич?

– А вот как от крымца отобьемся, так и возьмусь.

– Тяжеленько будет, атаман. Беглых прорва. Тыщами лезут на Дон, стрелецкие заставы не управляются. У меня вон полста оратаев сбегло, а пымали только троих. Мудрено мужика остановить.