Появление Кроля в самолете было полной неожиданностью для Реброва. В нем занозой засела тревога. Виктор подумал, что профессионал такого класса, как Кроль, вполне мог задаться вопросом хотя бы для тренировки ума: почему этот журналист все время крутится вокруг банка? И если два месяца назад, напросившись на интервью к начальнику службы безопасности "Московского кредита", Ребров даже пытался немного завести собеседника вопросами, то после поездки на Северный Кавказ и встречи с Дзгоевым, ему очень не хотелось дразнить Кроля без особой на то необходимости.

"Хорошо еще, - мелькнуло у него в голове, - что Игнатьева не открыла этому упырю мое отягощенное различными газетными статьями прошлое. Тогда уж точно я не избежал бы его пристального внимания. И кто знает, чем бы это закончилось. В любом случае, сейчас меня в этом самолете не было бы". Он ощутил что-то вроде чувства благодарности к Анне и невольно отыскал взглядом, тремя рядами впереди, ее отсвечивавшую медью шевелюру.

И тут же накатилась тревога за нее. Игнатьева могла иметь серьезные неприятности, если бы обнаружилась ее "неверность" банку, тогда как для самого Реброва существовала возможность немедленно бросить все и даже эффектно хлопнуть при этом дверью.

Однако Виктор не хотел выходить из игры немедленно, а тем более хлопать дверью здесь, на высоте в десять тысяч метров. Да и вообще казалось обидным бросать все после того, как он приложил колоссальные усилия, чтобы Большаков пересекся с Шелестом, и ему самому удалось так близко подобраться к "Московскому кредиту".

Пока Ребров обдумывал возможные последствия неожиданной встречи, Кроль докурил сигарету, загасил ее в спрятанной в подлокотнике кресла пепельнице и повел по салону взглядом. Его глаза остановились на Викторе. Причем начальник службы безопасности повернул только голову, а его внушительное туловище осталось совершенно неподвижным. Казалось, оно уже успело срастись с креслом и из самолета их придется выносить вместе.

Виктор кивнул, все еще надеясь отделаться этим приветствием, но затем, повинуясь чему-то гипнотическому во взгляде Рудольфа Кроля, пересел к проходу.

– Летите с нами?
– спросил Кроль, хотя было такое впечатление, что для него это не новость.

– Как видите, - сказал Ребров, - только я работаю уже в другой конторе - в Союзе молодых российских предпринимателей.

– И чем занимается ваша организация?

– Отстаивает интересы всех обездоленных и сирых толстосумов.

– Благородное, очень благородное дело, - одобрительно покивал головой Кроль.
– Собираетесь защищать и нас?

– Будем стараться. Это - наш долг!
– заверил его Виктор.

– Прекрасно, прекрасно.... Ну а как статья, ради которой вы приходили? Что-то я ее не встречал.

– Да, знаете, хотелось написать что-то серьезное об охранных службах банков, но не успел собрать необходимый материал - ушел из газеты в союз.

– Что так?
– без особого любопытства поинтересовался Кроль.

– Да все, как обычно в таких случаях: маленькая зарплата, плохое начальство...

– Простите, а в каком издании вы работали? Что-то я забыл...

– Э-э-э...
– стал вспоминать Виктор название детища Маши Момот. "День столицы".

– Да-да, припоминаю...

От продолжения этого щекотливого разговора Реброва спасло то, что стюардессы начали разносить обед, и он, пробормотав что-то невнятное, перебрался на свое место, словно в другом кресле его бы не покормили.

Поглощая кусок курицы с золотистым рисом, Виктор посматривал в иллюминатор. Сверху земля оказалась похожа на шкуру далматина - огромные заснеженные пространства были усыпаны темными островками леса, и чем дальше они улетали на восток, в Сибирь, тем все чаще эти темные пятна сливались в сплошные, мрачные массивы тайги.

4

После обеда Рудольф Кроль задремал, по-детски открыв рот. Если не встречаться с его пронизывающим, умным взглядом, то как-то даже трудно поверить, что из-за этой груды мяса Георгий Дзгоев уже несколько месяцев прятался на Северном Кавказе. Ситичкин продолжал разговаривать с Сизовым, только теперь он уже не стоял, а сидел рядом с первым вице-президентом банка. А Игнатьева по-прежнему в одиночестве читала книгу.

– Я могу к вам подсесть?
– подошел к ней Ребров.

– Очередной допрос или хотите устроить мне очную ставку?
– спросила она.

Это прозвучало довольно враждебно, но в то же время не содержало прямого запрета сесть рядом.

– Мне кажется, - сказал он, опускаясь в кресло, - что, оказавшись на такой высоте, в замкнутом пространстве, где нельзя плеснуть чаем в лицо собеседнику и уйти, мы могли бы попытаться понять друг друга или просто поговорить на какие-нибудь отвлеченные темы.

– Например?

– Да о чем угодно. Например, как каждый из нас готовит по утрам яичницу. У меня есть превосходный рецепт: берете два яйца...