– По утрам я пью только чай, - перебила она его.

– Если говорить серьезно, - заметил Ребров, - то в нынешней поездке нам довольно много времени придется находиться вместе или, точнее, где-то рядом. И глупо делать при этом вид, что мы не замечаем друг друга, словно повздорившие влюбленные старшеклассники.

Игнатьева промолчала.

– Может быть, нам стоит познакомиться поближе? Хотите, я расскажу о себе?
– предложил Виктор.

– Пощадите...

– Тогда давайте я расскажу вам о вас.

– О том, что я член мафии?

– Нет!
– решительно замотал он головой.
– Например, что у вас в роду какие-то арабские корни. Или ваша бабушка была откуда-то из Грузии или Армении... в общем, она не была славянкой... Или дедушка...

Игнатьева засмеялась и немного смягчилась:

– Не смешите: или бабушка, или дедушка... Хотя в общем-то... Дедуктивный метод?

– У вас глаза, как у женщин на древнеегипетских папирусах.

– Что еще?

– Думаю, что не очень давно вы расстались с близким вам человеком.

– Это тоже по глазам?

– В вашем кабинете я видел целых четыре вазы для цветов, - стал пояснять он свое предположение.
– Я приезжал к вам несколько раз, и всегда они были пустые. Если бы вы держали вазы так, на всякий случай, то их было бы одна-две. Значит, совсем недавно вам кто-то довольно часто дарил цветы... Возможно, эти вазы вы перевезли с предыдущей работы, однако речь все равно идет о не таком уж далеком прошлом.

Очевидно, он попал в точку или совсем рядом, так как Анна немного разозлилась.

– Дались вам эти вазы, - отмахнулась она.

– Не скажите. Они принципиально изменили мое отношение к вам, запротестовал Ребров полушутя-полусерьезно.

Ее тонкие черные брови вопросительно взлетели вверх.

– Да-да!
– подтвердил Виктор.
– Мы с вами знакомы уже более полугода, виделись много раз, и ни в одну из этих встреч вы не расслабились, не раскрылись. Как разведчик на задании. Согласитесь, для женщины - это... ну, не очень типично. И только эти четыре вазы сказали мне, что вы нормальный, живой человек, из крови и плоти, причем, на мой взгляд, плоти... очень симпатичной, - рискнул он.

У нее вырвался вполне человеческий, даже немного фривольный смешок.

– Вы все-таки наглец!
– сказала она, невольно втягиваясь в этот треп.
– Ну, хорошо, допустим кто-то и дарил мне цветы. Но это, скорее, говорит о каких-то чувствах того человека, а вовсе не о моих. Почему же вы все-таки пришли к такому странному для вас выводу, что я нормальная, живая женщина?

– Опять же из-за этих ваз. Они однозначно свидетельствуют, что вы любите цветы, что вам было бы жаль, если бы они завяли. Можно предположить, что, поставив их в вазы, вы потом за ними ухаживали, подрезали, подливали воду. А любовь к цветам - это как любовь к детям. А дальше сама собой выстраивается логическая цепочка: вы можете испытывать обычные для нормальных женщин чувства - нежность, жалость, страх... ту же любовь. Я начинаю подозревать, что вы умеете даже плакать.

– Господи, сколько вы нагородили-то вокруг этих ваз!
– теперь уже не сдерживаясь, засмеялась Анна.
– И стоило ли такому Шерлоку Холмсу, занятому важными расследованиями, так много думать о женщине, которая высчитала себе цену до третьего знака и вряд ли уступит хоть копейку.

Реброву показалось, что они впервые говорят, как старые хорошие знакомые, и даже немного флиртуют, словно симпатизирующие друг другу мужчина и женщина.

– Кстати, по поводу этой цены... простите меня за все, что я наговорил вам в том ресторанчике на Арбате, - извинился Виктор.

– А вы меня за ту чашку чая, - не отстала она в любезности.
– Должна признать, у вас богатое воображение. Может быть, вы напрасно бросили журналистику?

– Ничего я не бросал, - возразил Виктор.
– Я ушел из одной газеты, и не исключено, что со временем окажусь в какой-нибудь другой.

– Вы - летун или просто склочник, который не может ладить с людьми?

– Ни то ни другое. Просто два года назад я понял: надо что-то изменить в своей жизни, научиться быть свободным. Тогда я жил в одном маленьком городке и, бросив все, переехал в Москву.

– Честно говоря, я вас не поняла, - вопросительно изогнула она свои тонкие брови.

– Попытаюсь объяснить. Еще в школе, меня как раз приняли в пионеры, мы всем классом боролись за свободу негров в Америке. Потом я стал комсомольцем, и мы боролись уже за свободу братской Кубы. Когда в стране началась перестройка, я работал в городской газете, и мы боролись за свободу предпринимательства. Это продолжалось до тех пор, пока я не понял: с этой постоянной коллективной борьбой, которая происходит в нашей стране, независимо от того, кто ее возглавляет - коммунисты или демократы, я сам не свободен. Поэтому я решил, - он постарался сказать это с легкой иронией, свой главный вклад в перестройку я сделаю тогда, когда перестану участвовать во всех этих кампаниях и начну делать то, что мне нравится: самостоятельно выбирать работу, президента, место проживания.