В связи со всеми этими событиями украинские власти выразили России протест и даже задержали вылет российских депутатов домой. Но те переправились морем в Новороссийск и уже оттуда вылетели в Москву.

Большаков вернулся в столицу в прекрасном расположении духа, словно после увлекательного путешествия в джунгли Амазонки или африканскую саванну, где ему удалось увидеть много интересного и слегка пощекотать себе нервы. Он явно ощущал себя героем, тем более что еще в Севастополе дал несколько пространных интервью корреспондентам различных телеканалов и вновь почувствовал внимание к своей персоне. Но Ребров в первый же день испортил ему настроение.

Он ворвался в кабинет начальника, обозвал его "провокатором" и заявил, что не желает помогать человеку, из-за которого гибнут другие люди. В свою очередь взбеленившийся Большаков заорал, что "он будет делать то, что ему нравится" и если "кого-то это не устраивает", то пусть этот кто-то "проваливает ко всем чертям"!

Потом, правда, оба сбавили тон, попытались как-то загладить безобразную сцену и долго спорили, лживо изображая готовность к компромиссам и уважение друг к другу.

Большаков, отстаивая свою правоту, ссылался на тот факт, что по меньшей мере двести последних лет Крым входил в состав России. Поэтому, мол, передача полуострова в пятидесятых годах Украине, осуществленная тогдашним взбалмошным коммунистическим лидером Никитой Хрущевым, не может быть признана законной ни одним международным судом.

Ребров же доказывал, что территориальные претензии в конце двадцатого века являются полным идиотизмом. Об этом, мол, свидетельствует совсем свежий пример из истории распада Советского Союза, а именно кровавый спор между Азербайджаном и Арменией из-за Карабаха, где сложили головы тысячи людей. Для российских политиков, утверждал он, образцом должны быть германские лидеры последних лет, отказавшиеся от всяких территориальных претензий к соседям, благодаря чему удалось построить новую, мирную и сильную Европу.

В конце концов оба сделали вид, что в чем-то убедили друг друга и что конфликт между ними исчерпан. Но когда Ребров вышел из кабинета Большакова, он уже хорошо понимал: их совместной работе пришел конец. Возможно, это чувство не было бы столь однозначным, если бы базировалось только на последней размолвке. Оно являлась еще и результатом той бесконечной, изнуряющей полемики, которую Виктор мысленно вел и с самим собой, и с Анной.

Он никак не мог забыть сказанные ею на приеме в "Савое" слова о том, что Большаков ничуть не лучше Шелеста. Если это действительно так, то, требуя от Анны полностью порвать со своим прошлым, он руководствовался вовсе не какими-то моральными принципами, так как сам не гнушался работать на мерзавца, а и в самом деле пытался мелко и гадко мстить ее начальнику, поступал как вульгарный ревнивец и самодур.

Вот почему Виктору так важно было найти в мысленном споре с Анной оправдания своему шефу. Но он не находил их. Большаков действительно стоил Шелеста. И вряд ли в данном случае так уж важно, у кого из них больше - в прямом и переносном смысле - человеческих жизней на личном счету. Фактически и тот и другой шли к намеченной цели "по трупам", не обращая внимания на законы и не очень утруждая себя этическими проблемами.

Более того, если от предприятий или банков, которые организовывал Шелест, существовала хоть какая-то польза - скажем, они платили налоги в государственную казну, - то в сухом остатке от деятельности Большакова не оставалось ничего, кроме впечатляющих успехов в собственной карьере. И в этом продвижении к власти ему активно помогал Ребров. Так что Анна имела полное право рекомендовать Виктору не преувеличивать свою святость.

Как раз осознание ее правоты и вызвало такую яростную атаку Реброва на вернувшегося из Крыма народного избранника. Виктор пришел к выводу, что все его попытки бороться с мафией и что-то расследовать - не более чем самообман. В реальности же он оказался в роли подручного Большакова и Шелеста. Он играл с этими деятелями в одну игру, по одним и тем же правилам, но в любительской подгруппе. А любителем быть не только не интересно, но и вульгарно.

И когда Ребров понял это окончательно, он решил объявить Большакову, что уходит от него.

3

Георгиевский переулок, куда Государственная дума выходила своей тыльной стороной, как всегда, был забит черными лимузинами. Машин было так много и они стояли так плотно друг к другу, что скоплением своих темных, блестящих, лоснящихся тел невольно напоминали лежбище каких-то морских млекопитающих. С трудом пробираясь между ними к подъезду Думы, Ребров отметил про себя, что у подножия Олимпа всегда бывает тесновато.

Несмотря на восьмой час вечера, жизнь в нижней палате парламента била ключом. Слуги народа явно домой не спешили. Ребров надеялся, что Большаков также еще у себя в кабинете, и это было лучшее время для обстоятельного разговора.

Целый день Виктор провалялся дома на диване, слушая Рахманинова и размышляя, насколько верно его решение навсегда порвать с предводителем всех юных российских толстосумов. И пришел к выводу, что это будет по меньшей мере честно - если он останется, то вряд ли теперь сможет заставить себя гореть на работе.

Собственное благородство грело душу, и с твердым намерением обставить свой уход по-человечески Виктор отправился в Госдуму. Он чувствовал громадное облегчение от того, что решение наконец-таки принято, и хотел как можно быстрее выполнить задуманное.