— Я и не отрицаю этого!

— И хорошо делаешь… Не такое сейчас время, чтобы личными переживаниями заниматься. Не обижайся, но как командир дивизиона ты тут начудил… Здорово начудил!.. Почему у тебя все живут в казармах, а не на катерах? Деревянные нары в три этажа, матросы на них как куры на насесте, а ты где? Куда смотришь? Где твоя противовоздушная оборона стоянки катеров? Ни одной огневой точки я не видел!

— Так ведь…

— На катерах есть пушки и пулеметы? Указаний не было? А зачем у тебя голова?.. Мало я разговаривал с матросами, но и то узнал, что боевая подготовка в дивизионе своеобразная: «Отход, подход, приветствия на ходу и на месте». Ишь, какую темку откопал!.. Не спорю — дело нужное, стоящее, но… не главное!

Долго ещё Норкин отчитывал Чигарева. Тот молчал. Слова Норкина лишь подтвердили его мысли, привели в систему, и он уже в душе ругал себя за то, что не набрался смелости поспорить со штабом бригады и самостоятельно изменить план боевой подготовки.

— Моряк должен жить на корабле все время, пока ему позволяю условия, он все время должен готовиться к будущим боям, а не набивать оскомину азбучными истинами. Давай, Владимир Петрович, так договоримся: сегодня покончим с этим разговором и возвращаться к нему не будем. Завтра — собирай штаб и составляй новый план боевой подготовки. Основное ее направление понял?

— Подготовка к боям в условиях узкого и мелководного речного театра?

— Ишь, какой формулировкой отчеканил! — добродушно усмехнулся Норкин, подождал немного и крикнул: — Рассыльный! — И едва тот открыл дверь: — Попросите старшего лейтенанта Гридина.

Гридин словно ожидал вызова и вошел почти сразу после того, как исчез рассыльный. Теперь на его обветренном лице не было ничего кроме обиды, которую он неудачно пытался скрыть под маской официальности.

— Старший лейтенант Гридин явился по вашему приказанию, — сказал он, глядя на Чигарева, стараясь показать этим, что иного начальства он пока не знает.

— Я звал тебя, Леша… Может, поздороваемся? — И Норкин, встав, протянул руку.

— Здравия желаю…

— Ну и обидчивый ты! — засмеялся Норкин, рывком притянул его к себе и обнял. — Нельзя, брат, так. — И шёпотом в самое ухо: — У меня, может, есть на этот счет свои соображения?

Немного погодя все трое уже сидели за столом и с жадностью поедали обед, вовремя подсунутый догадливым коком. Говорили много о боевой подготовке, о возможных боях, и вдруг Норкин отставил в сторону стакан с чаем, закурил и спросил, выпуская к потолку струю дыма:

— Как же это вы, други мои, Мараговского прозевали?

Гридин и Чигарев переглянулись.

— Он, говорят, руки опустил от тоски?.. Хлестнуть так, чтобы волчком завертелся!

— Не согласен! — моментально отозвался Гридин. — У человека душевная травма, а мы его хлестать? Партия нас учит бережно…

— Значит, боевую подготовку побоку и лечить травму? — хитро прищурился Норкин.

— Отойдет, а тогда…

— Ты, Лешенька, философию мне не разводи! Пробовали отыскать жену Маратовского?

— Несколько раз увольнительную давали, а он с катера ни ногой.

— Сами искать будем! — неожиданно вспылил Норкин. Глаза его опять потемнели, губы сжались в полоску. — Вот тут-то вы и не пощадили его. А вдруг она не найдется?.. То-то и оно… Завтра же навести справки, опросить соседей… Ищите, одним словом!.. Может, на боковую пора? — закончил он опять неожиданно мирно.

В казарме так тихо, что Норкин слышит, как тикают его часы, Лежащие на тумбочке рядом с кроватью. Норкин отворачивается лицом к стене, натягивает на себя колючее серое одеяло, закрывает глаза, пытается мысленно считать до сотни, но сразу же сбивается. Глаза открываются сами собой. Ещё несколько бесплодных попыток, и вот он уже лежит на спине, смотрит на мерцающий огонек папиросы и думает, думает.

И если с дивизионом скоро все становится ясно, то Ольга Ковалевская долго не выходит из головы. Почему у него с ней так все получается? Кажется, любили друг друга. Мечтали о встрече, а встретились — начались ссоры. Много их было. Особенно запомнилась одна.

Тогда в дивизионе Норкина был праздник. Даже не один праздник, а два в один день: убирали знаки с последнего минного поля и принимали гостей с горьковского завода. Ещё задолго до подъема сигнальщики подготовили флаги расцвечивания. Непривычно и радостно было смотреть морякам на трепещущие флаги: только по большим праздникам поднимали их в последние годы, да и то на одном-двух катерах, стоящих в ремонте. А сегодня словно близкий мир увидели.

Норкин и Ковалевская, воспользовавшись свободным часом и решив хоть немного отдохнуть от праздничной суеты, ушли из штаба и остановились на обрыве под курчавыми дубками. Тихо, прохладно, и главное — никого нет. Только они вдвоем.

Настроение у Норкина прекрасное. Он, прищурив глаза, с гордостью смотрел на катера, которые длинной вереницей стояли у берега, опутанные гирляндами разноцветных флагов, скрывающими крупнокалиберные пулеметы и скорострельные пушки. Но зато почти на всех катерах видны большие красные звезды, нарисованные на рубках. И это не случайно Гордятся моряки Звездами: это награда за вытраленные фашистские мины.