– Извините, что беспокою вас по таким пустякам, но это в целях безопасности.

Охотно верю. Есть шанс, что обезумевшие сценаристы, отчаявшиеся добиться встречи, ворвутся в здание, захватят руководство студии в заложники и силой заставят их слушать свои тексты.

– Увидимся в три тридцать, – проскрипела она.

Она была со мной так мила каждый раз, что я внезапно спросила, как ее зовут.

– Тля, – ответила она.

Я тут же осознала свою ошибку. Я зашла слишком далеко в своей дружелюбности. Пересекла профессиональные границы. Уязвленная, я промямлила «до свидания» и повесила трубку. Значит, Тля! Ну давай, Тля, посмейся над бедной ирландской дурочкой, только что прибывшей в Лос-Анджелес. Как твоя фамилия, дорогая? Злаковая? Гороховая? Яблоневая?

– Крупным планом грудь… – услышала я. Это вернулась Эмили. – Мои чакры были в ужасном состоянии, – сообщила мне она. – Хорошо, что сходила. – Она начала бормотать, глядя на свое отражение в зеркале: – Вселенная будет милостива ко мне, они выберут мой сценарий. – Она чередовала эту фразу с различными утверждениями типа: – Отличная презентация – это не более двадцати пяти слов, отличная презентация…

– Я думала, что ты не веришь в чакры, – сказала я. – Ты ведь ненавидишь весь это вздор, который вешают на уши в секте «Новый век».

Ее ответ поразил меня до глубины души.

– Когда ты в отчаянии, то пробуешь все что угодно.

В конце концов я уговорила Эмили надеть тот новый наряд. Она провела щеткой по волосам миллион раз, наложила энное количество слоев блеска для губ, после чего мы расправили плечи и устремились навстречу судьбе. Именно в этот момент поливальные установки внезапно ожили и окатили Эмили с ног до головы. Ее волосы увеличились в объеме, словно пена для ванны. Она впала в истерику.

– Это ужас! – визжала она. – Мне нужно все отменить!

– Давай быстренько посушим феном, – предложила я.

– У нас нет времени, – простонала она. – Единственное, что я могу сделать – это без остановки расчесывать их, но мне же надо машину вести.

– Давай поедем на моей машине.

– Мы не можем ехать на твоей паршивой машине, взятой напрокат. Что о нас подумают?

– Вообще-то, мы не можем взять мою паршивую машину, поскольку место на парковке забронировано для твоей машины по номерному знаку, – напомнила я.

– Ладно, я поведу, а ты расчесывай мои лохмы!

Мы мчались на бешеной скорости. Эмили бормотала что-то себе под нос, я энергично расчесывала ее волосы и старалась не обращать внимания на испуганные взгляды, которые бросали на нас другие водители на светофорах.

Как и многие другие студии, та, куда мы ехали, располагалась в местечке под названием «Долина». Как я поняла, большинство местных жителей предпочло бы жить в картонной коробке в Санта-Монике, чем в особняке с пятью ванными в Долине. Оказывается, это еще более немодно, чем Эндрю Ллойд Вебер и прическа «рыбий хвост», некогда популярная среди звезд НБА, вместе взятые. Самое ужасное оскорбление, какое только можно нанести девушке, – назвать ее «девушкой из Долины».

Мы ехали где-то минут сорок пять, и тут Эмили прервала свой монолог.

– А вот и Долина.

Что бы там ни говорили, место было ничем не примечательно, честно говоря. Никто не стоял на обочине, жадно глотая водку. Никто не танцевал под «Призрак оперы» и не расхаживал с начесами высотой с одноэтажный дом, как я ожидала.

– Уже почти приехали, – сказала Эмили, выдохнув прямо от диафрагмы.

И тут мы попали в пробку.

– Ну же, ну же, ну же! О, господи! – Эмили колотила по рулю, потом протянула мне мобильный. – Позвони Тале и скажи, что мы задерживаемся на пять минут!

– Тале? Ты хочешь сказать, что это ее настоящее имя?

– Ну да, Таля, – нетерпеливо сказала Эмили.

– Не Тля? – не отставала я.

– Нет, вообще-то это сокращение от чего-то. Может, Наталья?

– Ага?

Наверняка это сокращение от Натальи, а вовсе не издевательство над бедной ирландской дурочкой!

Мы въехали в ворота, охранник проверил наши имена по списку, и мы припарковались в специально отведенном для нас месте. Это было странно, как будто происходило не со мной. Несмотря на волнение, меня охватило чувство, которого я не испытывала уже много месяцев – возбуждение. Хотя раньше оно было посильнее. Кажется, все мои положительные ощущения срабатывают только в полсилы. Я уже не могла сиять от радости или испытывать сильнейшее возбуждение.

Однако терять напрочь голову было нельзя, поскольку я знала, что в жизни Эмили это событие занимает важное место. У нее почти не было денег и шансов, так что, если не удастся пропихнуть этот сценарий, ей прямая дорога в дождливую Ирландию – работать кассиршей.

Мы прошли через стеклянные двери. На минуту мне показалось, что Эмили упадет в обморок. Затем мы пялились на постеры нашумевших картин, снятых на этой студии. Теперь уже была моя очередь падать в обморок. Потом мы представились отвратительно худой, красивой и недоброжелательной служащей, спрятавшейся за гигантским букетом, занимавшим чуть ли не всю деревянную стойку. Стоило ей услышать имя Эмили, как ее суровое лицо смягчилось.