— Значит, дело обстояло так. Сначала к ней приходил я. А потом и ты. После меня. И вы вместе смеялись надо мной. Так?

— Что тебе надо, русский? — выдавил из себя британец.

— Знаешь? — я не обратил внимания на его слова. — на твоем месте я задал бы себе один простой вопрос. Если я смог поступить так с женщиной, с которой я спал и которую я любил, — то как же я поступлю с тобой? Ты ведь знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь…

— Что тебе надо? — Британец таял, как воск от пламени свечи.

— Мне? Немногое. Благодаря тебе я связался со шлюхой, опорочил свое имя. Но об этом пока никто не знает. Шлюхи больше нет, она ничего не скажет. Есть задание — и я должен его выполнить. Если ты мне поможешь — я его выполню. И тогда никто не посмеет сказать что-то плохое про меня. Победителей не судят — нигде. Если нет — тогда остается единственный человек, которому известно все до конца. Это опять-таки — ты. Соображаешь? Мне нужна верхушка, голова спрута. Те, кто отдает приказы, исполнители мне не нужны. И я предлагаю тебе купить свою жизнь за их жизни. Ты ведь знаешь, где они находятся, не так ли?

Сноу говорил минут двадцать. Я запоминал, ничего не записывал. Все равно здесь явно все пишется, сейчас самое главное — успеть нанести удар. Удар, который обезглавит террористическую сеть в этом регионе. Что бы они ни планировали — такого удара, как одновременный арест или ликвидация всех руководителей подполья, система не выдержит.

Сноу рассказал все. Явки, тайники, имена. Но самое главное — он знал местонахождение лидеров террористического подполья — и Атты, и Бен Ладена.

Когда Сноу закончил говорить, я посмотрел на него, но ничего не сказал. Время слов кончилось, пришло время действий. Глянул на часы — новый день уже наступил и действовать надо было быстро.

— Есть. — Я подошел к нервно курившему — первый раз видел его курящим — Ивану Ивановичу. — Точное местонахождение Пророка известно. Брать его надо сейчас, у нас есть час или два. Потом британцы обнаружат пропажу Сноу, поднимут тревогу, и вся эта тварь расползется по новым норам. Либо сейчас — либо никогда.

— У нас не хватит сил, — мрачно ответил Кузнецов. — Имеющимися мы можем захватить британского добывающего офицера, [132] но не лидера террористической организации вместе со своими телохранителями. Сколько адресов?

— Основных — два. И тот и другой.

— Прекрасно.

— Я хочу принять участие в операции.

Иван Иванович взглянул мне в глаза, покачал головой.

— Не стоит. Вам и так хватило на сегодня. Лучше вам либо домой, либо в больницу.

— Пока не раздавлю этих тварей, не успокоюсь. Из-за них она…

Из-за них ли? Может, из-за меня?

— Как знаете.

— А насчет сил…. Насколько я помню, сигнал тревоги, разработанный к предыдущей операции, еще действует?

— Должно быть…

— Вот и необходимые силы. А мне надо заехать домой и кое-что взять.

Правильно ли я поступил тогда? Не знаю. Если рассуждать о правильности поступков — тут надо начинать с того самого первого дня, когда мне предложили убивать людей, а я согласился. Хорошо ли убивать людей? А если эти люди тоже убивают людей? А если эти люди не остановятся, пока их кто-то не остановит, например — ты. Лично ты, не перекладывая на других, своими собственными руками.

Знаете… Можете смеяться, но я против смертной казни. Против войны. Против убийства вообще. Потому что когда ты убиваешь человека, что-то умирает внутри тебя самого. Я это знаю. Не понаслышке…

На большом десантном корабле жизнь достаточно однообразна. Если не начинаются боевые действия, конечно. Подъем — во флоте это семь часов утра по местному времени. Зарядка, завтрак. Потом подготовка посерьезнее — физическая. За неимением возможности бегать — по палубе десантного корабля, с которого ведутся полеты, не побегаешь, поэтому больше налегали на тяжелую атлетику и отработку приемов рукопашного боя. Потом теоретическая подготовка и обед. А после обеда — так называемая боевая подготовка. Это либо стрельба, либо плавание, либо отработка типовых задач. Например, если типовая задача — эвакуация пилота сбитого над морем самолета, то зависает вертолет, спускается трос — и вот ты таскаешь манекен туда-сюда. Ты его в вертолет затащил — а сверху его в воду бросили, и опять снова-здорово. Личное время после ужина, потом сон — в койку, как в пропасть, проваливаешься. А если боевые операции ведутся — иногда вообще поспать по часу в день удается. В учебках на факультете разведки во время выпускного экзамена так и учат — экзамен длится семь дней, и за это время курсанту на сон выделяется семь часов. Вот так — хоть стой, хоть падай. Хоть отчисляйся — никто и слова не скажет, не можешь — так не можешь. Впрочем, у сухопутных разведчиков есть экзамены и похуже — там не только спать не дают, но еще и не кормят во время полевых занятий. В поле как хочешь — так и питайся. Хоть мышей лови, хоть траву ешь — твое дело, личное.

Сирена резанула по ушам, когда часовая стрелка перешла цифру «единица» и двинулась к цифре «два». Учебная тревога — они объявляются именно в такое поганое время, когда организм не успел за счет сна снять усталость. Чаще всего учебные тревоги заканчиваются построением на палубе по секундомеру, после чего объявляется благодарность по службе и проклинающие все и вся моряки идут досматривать свои сны. Точно так же должно было быть сегодня — но когда невыспавшиеся моряки высыпали на палубу, они увидели, как корабельные техники выстраивают на палубе в ряд черные транспортно-боевые вертолеты, лихорадочно дозаправляют их, причем все одновременно, [133] и подвешивают вооружение. И вот тогда-то они поняли, что тревога — отнюдь не учебная…