— Добре. Добре, казаки. Теперь сюда слухайте. Их больше, чем нас, на порядок, сейчас врасплох взяли — но это ненадолго. Час у нас — не больше. В настоящем деле участвовать хотите?

Пацаны промолчали — да и говорить смысла не было. Вопрос для любого казака — риторический.

— За мной! Тихо!

Казаки уже суетились в лабазе — спускали с чердака, так называемой «подвалки», что-то тяжелое…

— Тяжелый, тварь… — сдавленно пробухтели сверху, — ты что, Петро, полегче ничего взять не мог?

— Что дали, то и взял. Поговори у меня! Зато этот ленту-двухсотку высадит — и не поперхнется. Осторожнее, не урони!

Сверху подали тяжелое, с длинным, заканчивающимся воронкообразным раструбом тело пулемета…

— Станок где?

— Левее смотри! Под тряпьем! Патроны все давай, их там двенадцать коробов быть должно!

Пулемет потащили дальше, к крайнему в станице дому Левы Косого — этот старый казачина, во время «замирения» потерявший глаз и ухо, давно уже умер, но дом так и звали «дом Левки Косого» — теперь там жили его сыновья. Сгибаясь под тяжестью коробок с патронами — а одна большая коробка с патронами ого-го весит, — пацаны семенили за взрослыми казаками: Петро Попейвода шел первым — разведка и прикрытие, двое тащили пулемет, станок к нему и другое раздобытое в бою оружие. Шли опять тем же путем — заброшенной тропинкой за домами. Идти было совсем ничего…

Казачьи станицы изначально строились так, чтобы одновременно быть и домом казакам и — при необходимости — укрепленным районом, что в годы замирения было совсем даже не лишним. Первой линией обороны был вал, система окопов, колючая проволока, а в некоторых крупных поселках — и система дотов с пулеметами. Сами казачьи станицы располагались так, чтобы господствовать над местностью и контролировать ее. Но если бы даже враг прорвал внешний периметр — вполне можно было организовывать оборону и на внутреннем: казачьи дома — курени, как их называли сами казаки, — стояли так, чтобы при необходимости стать второй линией обороны. А «дом Левки Косого» был хорош тем, что с него можно было простреливать улицу, и стоял он так, что был самой высокой точкой в станице.

Но принимать бой в станице было нельзя. Категорически. Ведь что такое станица? Плотная сельская застройка, к любому дому можно подойти относительно безопасно на расстояние не то что выстрела — на бросок гранаты подойдешь, и ничего. Их было шестеро — да, именно шестеро, потому что трое, по сути, еще пацанов, пусть и не принятых в казаки на круге, пусть среди них был один араб, — они смогли в оккупированной станице убить нескольких оккупантов, раздобыть оружие и продержаться до ночи. Такое не под силу многим взрослым. Но как бы то ни было — в условиях ближнего боя шестеро против тридцати — гарантированный проигрыш в любой ситуации.

А вот в другом случае…

Пулемет на открытой местности — стрелковая линия.

Еще пара стрелков с винтовками — рядом, прикрытие. И еще — загонщики. Верней, не загонщики — а обреченные жертвы, которых надо догнать, притащить на аркане в село, поглумиться и зарезать. В отличие от русских и тем более холодно-рациональных немцев, арабы обычно люди эмоциональные, увлекающиеся. Сорвать их на погоню — очень легко. А потом, когда они выскочат из села — всей толпой на открытую, хорошо простреливаемую местность, — вот тут-то слово скажет пулемет.

Удивительно — но поставить часового на ворота они додумались всего одного. Для бывшего разведчика ВДВ — задача на один взмах ножом. Разжились не чем-нибудь, — а ручным пулеметом BSA и несколькими лентами к нему. Маневренный ручник и мощный станкач в связке — тем более хорошо. За валом окопы засыпали, но вал остался, частенько так говорили: «пошел за вал», «выйдем за вал» — это если морду набить, — казаки пошли уже не скрываясь, не опасаясь. Небо затянулось черными тучами, подувал легкий летний ветерок, серебристый свет тонкой, ущербной луны на время пробивал себе путь сквозь пелену облаков — но облака вновь смыкали ряды, и на землю наступала тьма…

И тут что-то вспыхнуло — далеко на горизонте, там, где высилась ломаная стена горных хребтов, отделявшая плодородную долину Бекаа от побережья Средиземного моря. Вспыхнуло высоко в небе — мертвенным белым светом, лучи которого были настолько ярки, что пробивали облака, подсвечивая их изнутри. Зрелище было величественное и страшное…

— Это… это что?

Из всех только Петро Попейвода понял, что это такое, — он видел учебные фильмы во время теоретической подготовки в ВДВ. Этот свет, которому под силу было даже пробить темную пелену ночных облаков… он знаменовал собой самое страшное, что только могло произойти. Если это произошло, значит — началась война, причем ядерная война. И скорее всего — мало кто доживет до рассвета.

Но умирать можно по-разному. Можно — с оружием в руках, как мужчине. А можно и…

— Ничего. Идем. Быстрее!

Пулемет установили почти в километре от станицы. Давным-давно кто-то из казаков посадил здесь два дерева. И теперь — прошло сорок лет, а то и пятьдесят — в жарком климате Ближнего Востока деревья на удивление хорошо прижились — вот только посажены были слишком близко.

Промежуток между стволами меньше метра — чем не амбразура. А если попробуют с флангов обойти — а ручник с двумя винтовками на что?