Черт…

Пахло газом, где-то через развалины пробивалось танцующее пламя, пыль не улеглась до сих пор — наверное, Голощекин меня уже схоронил, а может, решил сваливать от греха подальше. Что ж, если не выполнил приказ — его дело.

Че-е-ерт…

Пулемет я так и оставил — на краю развалин, запомнил где — мало ли, что потом. Автомат за спиной, не факт что целый — вон какая дрянь на меня падала, голова до сих пор раскалывается, а во рту привкус соленый — могло и автомат разбить таким же вот куском, что мне по башке прилетел. Запросто. И какой все-таки придурок автомат — основное оружие бойца, не пистолет даже для полицейских — из пластика делает? Написать, что он по прочности металлу не уступает, можно, бумага все стерпит — а на деле как? Выяснять бы не хотелось…

Пистолет в правой руке — на всякий случай. Развалины изнутри курятся дымком, руки уже все избиты, а кое-где и изрезаны. Как можно ближе к десантникам, они — сразу за развалинами, а там — как повезет.

И тут — как нарочно… Один из десантников с шумом увалился как раз в шаге от меня, удобное тут укрытие — полстены осталось, толстая каменная кладка. По сторонам он, естественно, не глядел — да и как в горячке ночного боя углядишь притаившегося в ожидании добычи — «языка» — разведчика. Подняв автомат, он выпустил длинную очередь, как-то еще дернулся — но было уже поздно…

Первым делом замер, проверил — пульс есть. Мог бы и сильнее оглушить, хреново так — со своими. Но делать нечего. Стараясь не светиться, не привлекать внимания, связал руки десантника заранее приготовленной веревкой, в рот засунул грязный носовой платок — больше просто под рукой ничего не было. Не поднимаясь, потащил десантуру в глубь развалин.

Десантник оказался крепким — задергался, метров десять не проползли. Ну значит, сейчас и познакомимся…

Навалился на него сверху — чтобы не вскочил, прижался губами к уху пленника…

— Слушай сюда, десантура! Я старший лейтенант Черноморского флота Александр Воронцов. Если дошло — кивни.

Если бы фельдфебель не лежал, вжимаясь всем телом в острые грани битого кирпича, а стоял — то после услышанного он, скорее всего, упал бы. Русская речь — последнее, что он ожидал услышать в такой ситуации.

Первая мысль, которая пришла в голову, как только он немного пришел в себя, была — попался. И теперь — все, смерть будет избавлением. Фельдфебель, да и все десантники знали, что делали с русскими пленными бандиты в сорокалетнюю войну, хорошо знали и помнили — а сейчас лучше не будет.

Руки связаны.

Фельдфебель Чижик дернулся, попытался что-то сделать — и тут же почувствовал, как тот, кто тащил его, держа за ногу, остановился — а еще через секунду что-то большое и тяжелое, пахнущее потом и порохом, навалилось сверху. А потом были эти слова…

Что за ерунда? Быть не может — как вообще здесь оказался русский??? Может, просто террорист, хорошо знающий русский — а зачем ему тогда вообще с ним разговаривать — кончил, и все, если нет возможности запытать до смерти. Что за…

Чижик осторожно кивнул, как этого требовал тот, кто его пленил.

Неизвестный заговорил снова. Уже чуть громче.

— Сейчас я тебя развяжу, не...й разлеживаться. У меня три ствола, хоть одно слово громче, чем шепотом, пробухтишь, или какой х…ей страдать будешь — я тебя е…та, ракетой с...а на орбиту запущу, всосал?

Свой. Однозначно свой, такое не подделаешь. В арабском языке вообще нет аналогов русского мата, да и в других языках такого изобильного разнообразия нецензурных выражений нет. Русский мат нигде не учат, хотя это отдельный язык, на котором можно разговаривать, не прибегая к обычному литературному. Ни один, араб, ни один иностранец так выругаться не сможет, даже если выучит ругательства — все равно они неуместно и натянуто будут звучать. Так свободно «выражаться» может лишь русский, для которого выругаться — что высморкаться.фельдфебель снова кивнул, показывая, что понял, — русский сделал какое-то неуловимое движение, и он вдруг почувствовал, что руки свободны. Тяжесть, давившая сверху, не дававшая встать, исчезла тоже.

— Не вставай, рикошетом зацепит, — прозвучало из темноты. Чижик вытолкнул языком изо рта какую-то тряпку, тихо выругался. Автомата не было — но пистолет в кобуре, если что…

— Это потерял? — На колени Чижику больно плюхнулся его автомат. Фельдфебель отметил, что человек, который его пленил, расположился грамотно — вон там еще одна разваленная стена, за нее шмыгнул — и все, а она метров пять, потом хрен найдешь. Да и про три ствола этот человек вряд ли шутил — не время и не место для шуток, да и человек, способный «взять» десантника Российской армии, шутить вряд ли будет.

— Кто ты? Какого хрена? — отплевавшись от ужасного вкуса во рту, спросил Чижик.

— Я же сказал — старший лейтенант Черноморского флота Александр Воронцов, отряд специального назначения. Выполняю особое задание, связь потерял. Вот и решил твоей воспользоваться.

— Что ж так-то… — удивительно, но после слов о потере связи Чижику разом стало лучше. Потерять связь для спецназовца, для десантника — позор, связь берегут как зеницу ока. Выходит… — облажался доблестный флот.