–  Ехать надо!

И как ни старался дед убедить археолога, что всё равно уже поздно, что вызов к семи, а сейчас уже седьмой час, тот, не слушая причитаний, что «эдак никакие жилы не выдержат, если гонять без пищи и без отдыха», опять взялся за руль.

–  Как вы с ней не встретились? Либо у реки ехали?

Дмитрий Павлович утвердительно кивнул головой.

–  А она большаком. Да опоздали, товарищ ученый, зря только себя убиваете.

Но товарища ученого уже не было на площадке.

Вернулся он только перед сумерками, усталый и невеселый. Конечно, опоздал - разговор не состоялся. На телефонную станцию Дмитрий Павлович приехал только в половине восьмого. Узнал, что в семь его вызывали, ждали у провода. Вызывала действительно Москва. Но кто, так и не удалось выяснить.

–  Вы не печальтесь, Дмитрий Павлович, - сердечно пыталась успокоить ученого Вера, - если что-нибудь важное, ещё вызовут.

Дмитрий Павлович тряхнул головой.

–  Правильно, Верок! Если что-нибудь настоящее, обязательно вызовут ещё. А нет - и печалиться не о чем.

–  Щуку Глеб, знаете, какую выудил?

–  Большую?
– смеется археолог, уже спокойный (внешне во всяком случае), - а то мне, по моему сегодняшнему аппетиту, маленькую сейчас и не показывай…

–  Тут рыбы, - оседлал своего любимого конька дед, - видимо-невидимо было. Уж мне-то поверить надо - я на этой реке порыбачил всласть. И удой, и острогой, вроде как Полян ваш, и пауком, и вершами. Тут её и сейчас хватало бы, рыбы этой, кабы не губили ее безобразники. То травят ребята какой-то мерзостью, то рвут - гранатами глушат. Приезжают тоже… гастрономы чертовы, - дед даже сплюнул злобно.
– И зачем разрешают им?

–  Не разрешает никто… И попадутся они, помяните мое слово… Волки они…

–  Верно… Видал я в Сибири, - нашел пример в своей памяти многоопытный старик, - кедровщики были там, хищники. Еще при старом режиме. Едут в лес, выбирают самые родючие кедры, спиливают, шишки с орехами обирают, а дерево сгнивай. Страсть сколько загубили. И посейчас поблизости от старых деревень больших кедров, считай, и нет. Потом судить за это стали.

–  За глушение рыбы тоже года два тюрьмы полагается.

Игорек болезненно поморщился. Он лихорадочно искал какого-то оправдания и, кажется, нашел.

–  А как же солдаты на войне? Они часто глушили.

Дед насупился:

–  Ишь, сравнил. Солдаты. Да ещё на войне! Тоже нехорошо, конечно, да там дело такое… На войне, когда надо, солдат и дом твой сломает… коли в том военная надобность появится, и на том прав будет.

И ты всякую нечисть с солдатами не равняй. Солдат, знаешь, какой человек? В государстве первый. А ты с солдатом да такую мразь гадкую… тьфу!

Дед решительно сплюнул и с отвращением растер ногой.

–  Да мне дышать нехорошо, пока знаю, что эти волки по земле вольно ходят!

–  Ходят… - Дмитрий Павлович, видимо, тоже крепко зол был на глушителей.
– Только до поры, дедушка.

Вера вытащила из земли жбан, подошла к археологу.

–  Квасу вам налью, - и закончила неловко: - Ладно?

Дмитрий Павлович засмеялся, протянул свою кружку.

–  Налей, пожалуйста… - И на миг задумался: - Ладно ли, спрашиваешь? А вот мне сейчас в голову пришло: откуда у нас в языке такое слово? Что значит?

–  «Хорошо», - вставил Глеб.

–  Ну да: «хорошо», «согласен» - это так. А начало слова, ух, какое древнее! Были у славян боги мира, добра, любви и согласия: Лад и Лада. Помните в старых запевках поется: «Ой, дид-ладо, сеяли», или: «Ой, ладо - лей люли». Отсюда и «ладно», «поладили».

–  Значит, сперва «лад» обозначало только бога?
– спросил Глеб.

–  Не уверен. Думаю, что оба значения этого слова появились одновременно. Я, честно говоря, не специалист по вопросам языка, не лингвист. А вот другой случай: сходное же слово - «хорошо». Я читал где-то, что лингвистика не знает, откуда это слово в нашем языке взялось. И звучит-то оно в нашем языке как-то слишком своеобразно. Кажется, это единственное у нас слово с окончанием на «шо».

–  А ведь правда, - удивилась Вера.

–  Боюсь сказать определенно, - продолжал Дмитрий Павлович, - но мне кажется, оно тоже, с позволения сказать, «божественного» происхождения.