И промолвил: "Nevermore!"

…Я подпрыгнул. О, Плутонец! Молчаливый, как тевтонец!

Ты влетел, взглянул – и сразу тонкий, едкий приговор!

Ты – мудрец, не корчи мину, – но открой хоть половину:

Как пройти в твою пучину? Потому что с давних пор

Я боюсь другой пучины в царстве, грязном с давних пор…

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

Ворон, Ворон! Вся планета ждет солдата, не поэта -

Вам в Плутонии, пожалуй, непонятен наш раздор!

О, какой грядущий гений об эпохе наших рвений

Сочинит "венец творений", зло используя фольклор -

И, пожалуй, первым делом нами созданный фольклор!

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

О пророк, не просто птица! В нетерпенье есть граница,

И тогда берут Вольтера – или бомбу и топор.

Мы бледнели от позора – так пускай не слишком скоро,

Ведь у нас разгар террора, – но придет ли Термидор?

…Пал Дантон и Робеспьера поразил же Термидор!

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

О пророк, не просто птица! Есть ли ныне заграница,

Где свободный об искусстве не опасен разговор?

Если есть, то добегу ли я в тот край, не встретив пули?

В Нидерландах ли, в Перу ли я решил бы старый спор -

Романтизма с реализмом до сих пор не кончен спор!

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

"Никогда!" – сказала птица… За морями заграница…

…Ту вломились два солдата, сонный дворник и майор…

Перед ними я не шаркнул, одному в лицо лишь харкнул -

Но зато как просто гаркнул черный ворон: Nevermore!

И вожу, вожу я тачку, повторяя: Nevermore…

Не подняться… Nevermore!

Как-то полночью ненастной я над книгой старых дней,

Книгой странной и неясной утомленно забывался,

Головой слегка качая, сонной головой моей.

Вдруг, безмолвье нарушая, стук, невнятный стук раздался.

"Это гость, – сказал я тихо, – у порога моего,

Гость, и больше ничего".

Был декабрь, еще поныне помню это. На полу

Тени дров, истлев в камине, будто призраки дрожали.

Ждал рассвета я понуро, погруженный в полумглу.

Ждал я ту, что "там" Ленорой сонмы ангелов прозвали,

Но не властью книги мудрой возвратить любви года…

Всё исчезло навсегда.

Штор пурпурных сонный лепет наводил лишь грусть и жуть:

Непостижный темный лепет, мне неведомый доселе;

И, пытаясь сердца муку успокоить как-нибудь,

Повторял я через силы, повторял я еле-еле:

"Это, видно, гость стучится у порога моего,

Гость, и больше ничего".

Ожидать не в силах доле, холодея и дрожа,

Я собрал остатки воли, молвя тихо: "Извините,

Умоляю, извините, господин иль госпожа:

Я дремал и еле слышал, как тихонько вы стучите".

Дверь открыл я и застыл я у порога моего:

Тьма, и больше ничего.

Полн тревоги и сомнений, полн неизречимых дум,