Будто в царстве сновидений, ночи я ловил дыханье -

То, чего постичь не смеет жалкий человечий ум.

Тихим шепотом "Ленора!" я, дрожа, прервал молчанье.

Мне ответом был: "Ленора!" – отзвук зова моего,

Эхо – больше ничего.

Я к камину возвратился. Снова вспыхнула душа.

Стук яснее повторился. "Эту тайну я открою;

За окном там кто-то бродит, – думал я, едва дыша, -

Лишь бы сердце тише билось… Эту тайну я открою;

За окном иль у порога, у порога моего

Ветер – больше ничего".

Я окно открыл широко, старой ставней загремел,

И ко мне в мгновенье ока (что за ужас! что за диво!)

Ворон, ворон дней минувших неожиданно влетел,

С миной лорда или лэди. Без поклона, неучтиво

Он вспорхнул на бюст Паллады (ясно видел я его),

Сел – и больше ничего.

И с улыбкою печальной перед черной птицей той:

"Ты не трус, о гость фатальный! О облезлое созданье!

Не из царства ли Плутона залетел ты? – Так открой

Мне теперь, о призрак-ворон, благородное прозванье,

Что ты носишь в царстве Ночи", – я шепнул, потупя взор.

Карнкул ворон: "Nevermore!"

Хоть в ответе птицы вещей смысла я не разгадал,

Но эмблемою зловещей был смущен и озадачен;

Кто из смертных – о, скажите – наяву хоть раз слыхал,

Как на бюсте каркал ворон – черен, и угрюм, и мрачен?

Столь гнетущий призрак птичий кто видал до этих пор

С жуткой кличкой "Nevermore"?

Лишь одно, одно лишь слово ворон с бюста прокричал

И замолк угрюмо снова, дух смутив тоскою странной.

Он сидел, пером не дрогнув, неподвижно и молчал.

Я шепнул: "Друзья, надежды – отлетели. Гость незванный

Отлетит, быть может, завтра вслед за ними навсегда".

Каркнул ворон: "Никогда!"

Вздрогнул я: "Иль это чары полуночи роковой?

Видимо, хозяин старый сей залетной черной птицы,

Сам гонимый темным Роком, сам снедаемый тоской,

Научил ее рефрену! Всё лишь гиль и небылицы!

И рефрен тот – лишь безумный, скучный, похоронный вздор:

"Никогда" иль "Nevermore".

С бархатной подушкой алой кресло к бюсту у дверей,

Бледный, до смерти усталый, пододвинул я украдкой,

Размышляя перед дряхлой, тощей, лысой птицей сей

С темным языком авгура. Иль под вещею загадкой

Горе новое таится, скрыта новая беда?
–

"Nevermore" иль "Никогда".

Так сидел я, размышляя в полуночной тишине,

Уж вопросом не пытая старой птицы той, чьи очи

Ярким пламенем зарделись, прожигая душу мне.

Тихо гладя бархат алый, я другие вспомнил ночи…

Но Она подушки этой, как в минувшие года,

Не коснется никогда!

А потом так дивно было: воздух будто задрожал,

Словно ангелы кадила чуть звенящие качали

И курили фимиамы. Я к душе своей воззвал:

"О, вдыхай тимьян небесный! Позабудь юдоль печали