Вчитывался в том старинный жадно, словно дикий зверь.

Уж Морфей ко мне спускался, как неясный звук раздался,

Будто тихо постучался кто-то во входную дверь.

Я сказал: "Всего лишь путник постучался тихо в дверь

Больше ничего, поверь".

Как вчера я помню ясно день декабрьский ненастный,

Призрачный кроваво-красный свет камина моего.

В нетерпеньи утро звал я, на страницах книг искал я

Утоления печали и не мог найти его.

О Ленора! Это имя! Ангелы поют его,

В землях ж смертных – ничего.

Неуверенный, несмелый шелест бархатной портьеры

Вызвал неудержный трепет, трепет сердца моего.

Ныне ж, чтоб души терзанья удержать, как заклинанье,

Я шептал: "Лишь путник просит у дверей впустить его,

Только путник умоляет у дверей впустить его.

Путник – больше ничего".

Но, уняв души стенанья, я сказал без колебанья:

"Вас молю: в вину не ставьте промедленья моего -

Был я дремою овеян, потому не мог уверен

Быть, что слышал стук ваш тихий в двери дома моего".

Так сказал и распахнул я двери дома моего.

Мрак – и больше ничего.

Взор во тьму свой устремляя, долго я стоял, мечтая

О вещах, о коих смертным знать не должно ничего.

Но ни символа, ни знака не пришло ко мне из мрака.

Имя раздалось: "Ленора", кто-то прошептал его,

То был шепот мой, и эхо повторило вновь его.

Эхо – больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся, но внезапно пошатнулся-

Это вновь тот стук раздался – ясно слышал я его.

И, догадок чтоб не строить, чтобы душу успокоить,

Я сказал, чтоб успокоить трепет сердца моего:

"Это ветер ветку бросил в окна дома моего,

Ветер – больше ничего".

Лишь щеколду я откинул, как из тьмы, где дух мой сгинул,

Ворон вылетел, быть может, старше Бога самого.

Гордо, словно принц в короне, сел и замер, как на троне,

На Афины белом бюсте, что у входа моего.

Без приветствия, поклона сел у входа моего.

Сел – и больше ничего.

Я печально улыбнулся: мне мой странный приглянулся

Гость, что сел со строгим видом, словно старый лорд. Тогда

Я сказал: "Ты дряхл, черен, но так храбр и проворен,

Древний ворон, что явился из страны, где ночь всегда.

Ты скажи мне: как зовешься там, где правит Ночь всегда?"

Каркнул ворон: "Никогда!"

В том греха, чтоб удивиться, нет, услышавши от птицы

Речь, хоть и немного смысла в ней увидел я тогда.

Спорить тут со мною сложно: перечесть по пальцам можно

Тех, с кем ворон говорил бы ну хотя бы иногда,

Ворон так сидел у двери чтоб хотя бы иногда

Тот, чье имя Никогда.

Он изрек одно лишь слово и молчал теперь сурово,

Будто бы он в слове этом душу всю излил тогда.

Он сидел, не шелохнувшись, в тишине. На миг очнувшись,

Я шепнул: "Друзья все скрылись, в даль умчались навсегда.