– - Леха, осторожней, -- предупредил я.
– - Сбавь скорость. Прикажут остановиться - остановись, но не выключай двигатель. И улыбайся, улыбайся...

Это была дорожная полиция в соответствующей форме -- краги и белая портупея. Впрочем, мне сразу что-то не понравилось, но что именно, я не понял. Только подумал: одно из двух: или наши разбили черных ангелов, или это не наши, а камены. Хрен редьки не слаще.

Патрульный поднял руку. Он был в темных солнцезащитных очках, хотя было пасмурно. Белая кобура оттягивала ремень. А каска надвинута на глаза.

Леха сбавил скорость и подкатил на одной инерции.

– - Кто вы?

– - Офицер, мы из "Петербургских ведомостей", -- я достал служебное удостоверение, на котором большими золотыми буквами было вытеснено "Пресса".

Он приблизился, держа правую руку на расстегнутой кобуре. Пока он вытащит свой табельный, пока передернет затвор, пока снимет с предохранителя -- я мог убить его одним выстрелом из своего большого черного пистолета, который притаился у меня под мышкой, но не хотел этого делать.

– - Въезд в город закрыт, -- сказал полицейский.

Несомненно, ему не понравилось, что двигатель не выключен.

– - У нас редакционное задание, -- возразил я.

– - Задание?
– удивился он.
– На такой машине?

– - Другой не было, -- улыбаясь слащаво, как гей, сказал Леха.

– - Не похожи вы на журналистов!
– хмыкнул патрульный, изучая его лицо и салон.

Я развел руками, показывая, что ничего запретного в мире нет.

– - Как это так?
– удивился Леха.

– - На педиков похожи, -- высказал свое мнение патрульный.
– А на журналистов - нет.

– - Это машина моей жены, -- обиделся Леха.

– - А мне все равно, -- плюнул на асфальт патрульный.
– - Куда вы направляетесь точнее?

Пришлось назвать адрес редакции.

– - На собственное усмотрение... Ответственности мы не несем...
– - патрульный медленно кивнул - раз, другой.

Я понял, что он чего-то выжидает, и вдруг заметил черный след шин и скособоченные очертания "токсуя" на обочине в кустах, а затем бросил взгляд на зеркало заднего обзора: слева, пригнувшись так, чтобы мы не видели, крался второй полицейский с автоматом в руках. Хотел ли он напасть внезапно или у них был иной план - может, он хотел поздороваться, не знаю, но только я крикнул:

– - Леха, гони!!!

Он вдавил в пол педаль газа. Колеса издали душераздирающий визг. "Тигвера" пошла юзом. Полицейский упал.

– - Стой! Стой!
– кричал он, целясь в нас из своего пистолета.

Я инстинктивно пригнулся. Он выпустил всю обойму. Габаритные огни разлетелись вдребезги. И мы, сбив импровизированный шлагбаум из трухлявой марсианской березы, понеслись, как зайцы на ипподроме. В следующее мгновение над машиной, жутко шурша: "Ш-ш-ш!!!", пронесся огненный шар нибелунши. Соотношение скоростей было примерно такое, как если бы мы ехали на велосипеде, а нас обогнала ракета. Шар, срезая верхушки деревьев, ушел в лес.

Леха, выпучив глаза, вцепился в руль с такой силой, что готов был сломать его. Второй шар пронесся еще ближе - нас обдало жаром, а обшивка салона задымилась. Я посмотрел назад: со стороны КПП тянулась цепочка шаров. По мере приближения они увеличивались в размерах, но в последний момент почему-то изменяли траекторию и по гиперболической траектории отклонялись вбок или вверх. Те из них, что касались дорожного покрытия, прыгая, как мячики, взрывались с сухим электрическим треском. Трасса ушла вправо. Из КПП стали стрелять на упреждение: то дырявя отбойники по обе стороны дороги, то "зарываясь" в откос, и тогда мы проносились мимо столба земли и пыли. Лесочек перед Хорошевской развязкой вспыхнул синем пламенем, потом взорвалась машина, брошенная на обочине. Наконец, когда мы почти выскочили на МКД, слева на эстакаде появился легкий танк с тонкой, как иголка, пушкой. И эта пушка была нацелена на нас. На расстоянии ста метров у нас не было никаких шансов не то чтобы уцелеть, а вообще существовать в качестве целостных физических тел. Танк стал стрелять в тот момент, когда мы оказались в зоне его поражения: "Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!" Я даже разглядел дымок, который возникал на кончике пушки, и снова зачем-то приседал, словно таким образом мог спастись. Снаряды издавали характерный звук: "Жих-х-х... жих-х-х..."

Леха бросил руль. Мы летели, как стрела - куда - неизвестно, зачем -- тоже. Любая кочка могла стать последней в нашей жизни.

– - Леха!
– кричал я.
– Леха! Руль!!!

Леха уткнулся в сидение, обхватив голову руками. Торчала одна задница, и та тряслась от страха и вибраций.

"Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!" -- стрелял танк. Снаряды пели на излете: "Жи-х-х... жих-х-х..." Ни один из них не то чтобы не задел, даже не взорвался рядом. Странно, что мы все еще были целы. Танк надрывался: "Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!" Он исходил огнем и металлом: "Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!" В равномерности работы пушки появилась какая-то нервозность. Должно быть, наводчик глазам своим не верил: он не мог попасть в эту необычно вертлявую, розовую, легкомысленную, как школьница, машину.

Леха вовремя схватился за руль. В этому моменту мы уже находились на трассе и снаряды, пролетая сверху, вспарывали асфальтовое покрытие МКД и рикошетили подобно шарам нибелунши в сторону Ваганьковского кладбища.

Несомненно, это было следствием действия альдабе. Я даже проникся уважением к собственной персоне. Осмелел и Леха. Он уже не втягивал голову в плечи при каждом залпе и даже немного сбросил скорость, чтобы нас не так бросало на разбитом асфальте.

Наконец мы скрылись за жиденьким лесочком. Танк продолжал стрелять: "Та-та-та!!! Та-та-та-та!!!" Но как-то безнадежно, потому что очереди ставились все короче и короче. Он нащупывал нас, словно слепой. Леха настолько обнаглел, что лихо затормозил, привстал и сделал в сторону танка непристойный жест.