плашмя в снег, распластав руки. Вот она, смерть, конец всему

и всем. И ничего в этой жизни, на этой холодной земле уже не

останется, ничего, кроме черной пустоты, потому что не будет

жить Егор Чумаев. А без него - какая жизнь?

Последнее, что услыхал он, был раздирающий душу и

леденящий сердце свист. Это свистела падающая на землю

смерть. Взрывов Чумаев уже не слышал.

Саша не видела самолетов, не слышала свиста бомб. И

легла она в снег, только повинуясь безумному голосу и

отчаянному жесту Чумаева. Даже мощные взрывы, от которых

содрогнулись воздух и земля, прозвучали для нее обыденно и

привычно, как ежеминутные винтовочные выстрелы. Вся она

была поглощена одной мыслью о сыне, гибель которого

делала ее жизнь бессмысленной. Если потерю мужа она

перенесла сравнительно легко, как нечто естественное и

неизбежное на войне, к тому же происшедшее вдали от нее, то

смерть единственного сына, ее Коли, для нее была страшнее

всяких напастей и бед. Она во всем винила только себя: это

она не воспрепятствовала ему бежать на фронт, она не

уберегла его. Она возложила на себя такой крест, который не

сможет нести, не переживет этого горя и сама пойдет под

вражескую пулю, безбоязненно и даже с облегчением, потому

что жить в таком горе невыносимо.

Где-то в глубине души Саша надеялась на лучшее. Ведь

вот он, этот Чумаев, которого она, между прочим, ни в чем не

винила, он-то сам не видел ни плена, ни смерти Коли. Он что-

то путает, и в этой путанице ей хотелось самой разобраться,

потому что в ней не разобрались и не распутали ее командир и

комиссар. Потому и побежала она вслед за Чумаевым. И как

только умолкли взрывы бомб и воцарилась натянутая,

звенящая тишина, она торопливо поднялась, машинально

стряхнула снег с полушубка и подошла к Чумаеву.

– Егор, милый, ты мне толком расскажи, что с Колей? Я

же знаю, вижу, по глазам твоим вижу, сердцем чую, что ты что-

то скрываешь, не договариваешь чего-то. Ведь, правда, не так

все было? Егор, ты меня слышишь? Ну что ты молчишь? Ты не

бойся, ты только мне скажи, а я никому, вот поклясться могу,

что никому не скажу. А, Егор?

Чумаев не отзывался. Он лежал неподвижно в той же

позе, распластавшись на снегу. Саша опустилась перед ним на

колени и начала тормошить его. И только тут поняла, что

Чумаев мертв, что он больше ничего не скажет, и все, что он

знал о ее Коле, уйдет вместе с ним в небытие. "А может, он

только ранен или контужен?" - мелькнула спасительная мысль,

и она привычным движением расстегнула его полушубок,

прильнула ухом к груди, затем торопливо начала нащупывать

пульс. Сердце не билось. А в остекленелых глазах застыли

ужас и боль. Тогда она закричала:

– Убит!.. Он убит!..

Подошедший военфельдшер вместе с Сашей

внимательно осмотрел еще не остывший труп. Они искали

рану от осколка бомбы. Но никаких следов ранения, ни одной

царапинки не обнаружили, и молодой фельдшер на вопрос

Брусничкина, от чего умер его ординарец, ответил с

удивлением:

– От разрыва сердца, товарищ комиссар.

– Со страха, выходит? – сказал Глеб.

– Выходит, так, товарищ полковник, - подтвердил

военфельдшер.

Налет немецкой авиации на этот раз для полка Макарова

обошелся без жертв, если не считать смерти Чумаева и убитой

осколком бомбы лошади.

Саша решила, что со смертью Чумаева оборвалась

последняя ниточка надежды. Шатаясь, словно пьяная, она

пошла к заснеженному ручью, где кусты орешника, ольхи и

черемухи, увязая в сугробах, хороводом окружили одетую в

хрусталь старую березу. Там было безлюдно и пусто, как на

душе у Саши. Утопая по колено в снегу, она пробралась к этой

березе, обняла ее, прижалась щекой к холодной бересте и

зарыдала. Сначала тихо, словно опасаясь, что ее услышат

однополчане, потом, убедившись, что никто не услышит ее, что

голос ее заглушает рев орудий, открывших огонь по Дворикам,