и блиндажи.

Макаров и Гоголев ехали по разбитой дороге,

запорошенной медными пятаками свежеопавших листьев и

окаймленной старыми раскудрявыми березами, совсем не

похожими на своих младших сестер, дочерей и внучек,

стройных и гладкостволых, обитающих в густых рощах. Эти

пышные, косматые, с растрепанными золотыми кудрями, в

большинстве почему-то двустволые, одетые в узловатую,

грубую бересту. Ехали в надежде найти штаб пятой армии и

представиться начальству. Ехали рядышком, стремя в стремя;

сзади на почтительной дистанции покачивались в седлах их

ординарцы - худенький белобрысый трусоватый Чумаев и

бесшабашный увалень Акулов. Молчали. Гоголев знал, что

Макарова беспокоит судьба жены и дочери. И он всегда

старался отвлечь командира от тягостных дум. Макаров

понимал его. Он искренне уважал своего комиссара, который

отличался благородством и внутренней чистотой.

– Вон в том доме, - сказал Гоголев, кивнув на белое

здание, ярко выделявшееся на фоне красной громады

монастыря, - Лев Толстой писал "Войну и мир".

– А там, на флешах, был смертельно ранен Багратион, -

сообщил Глеб, щурясь от встречных лучей, осветивших его

спокойный, чистый лоб. Он сделал значительную паузу, потом

неожиданно и серьезно: - Послушай, Александр

Владимирович, вот ты вчера сказал, что отсюда мы не уйдем,

с Бородинского поля. Я с тобой согласен - уходить нам нельзя,

будем стоять насмерть. А если они, фашисты, пройдут по

нашим трупам? Что тогда?..

– Тогда? - Топкое лицо Гоголева, освещенное солнцем,

озарилось, и Макаров заметил необычайный блеск его глаз.
–

Тогда фашистов остановят те, кто там, за нами, ближе к

Москве, у Можайска, за Можайском. Но остановят. Вся страна,

весь народ на ногах - вон посмотри.

Гоголев кивнул на группу женщин, роющих блиндаж

недалеко от дороги. Глебу показалось, что среди них Варя, и

он направил туда лошадь, подъехали, поздоровались. Нет, он

обознался, то была не Варя. На всякий случай спросил:

– Откуда вы?

– Москвичи, - ответила молодая, бойкая.

– А конкретно какая организация? Или учреждение.

– Разные тут: "Трехгорка", "Серп и Молот", артисты. А вам

кого надо?

Глеб ответил тихой дружеской улыбкой и тронул лошадь.

Навстречу по дороге на Шевардино от Семеновского шла

стрелковая рота. Глеб подозвал командира, спросил:

– Какой армии?

– Тридцать второй стрелковой дивизии, - ответил старший

лейтенант с какой-то подчеркнутой гордостью.

– А штаб пятой армии не знаете где?
– спросил Гоголев.

Лейтенант взглянул подозрительно на комиссара, пожал

плечами и собрался уходить. Но все же сказал:

– Спросите у комдива полковника Полосухина. Он сейчас

там, на батарее Раевского.

Командир и комиссар молча переглянулись. Потом,

погодя немного, Гоголев сказал:

– Послушай, Глеб Трофимович, ты чувствуешь, как это

звучит: "На батарее Раевского"!.. А мы с тобой едем с

Шевардинского редута мимо флешей Багратиона. И здесь

будет бой. Смертный бой. Может, завтра. За Москву, за

Отечество! И если наши предки, стоя здесь насмерть,

говорили: "За Россию!..", то мы с тобой говорим: "За Советскую

Родину. ." - Чистый голос не выдавал волнения. Он умел

придавать своим словам весомость и значительность.

– Да, комиссар, едем на батарею Раевского.

Прибывшая с Дальнего Востока 32-я стрелковая дивизия

только сегодня утром вышла на свой оборонительный рубеж -

Бородинское поле. Полностью укомплектованная личным

составом и вооружением, эта дивизия должна была

преградить путь фашистским войскам на этом направлении.

Виктор Иванович Полосухин в сопровождении нескольких

штабных офицеров выехал на рекогносцировку местности, на

которой дивизии предстояло сразиться с врагом. Он впервые

был на историческом поле, впервые не на фотографиях, а

воочию увидел памятники доблести русского оружия,

расположенные на огромном пространстве среди

свежевырытых окопов, блиндажей, противотанковых рвов,