очевидно, будет артиллерия второго эшелона. А мы пойдем

вперед, на Шевардино. Вы были когда-нибудь на Бородинском

поле? Нет? А я бывал.

И полк двинулся дальше на запад. Потом и начальник

штаба согласился, что Шевардинская позиция удобней

Багратионовской, потому как рядом с флешами - монастырь -

слишком заметный ориентир для авиации и артиллерии врага.

Глеб смотрел на золотые купы березовых рощ, на еще

зеленеющий кустарник ольхи, на изумрудные ложбины, и вдруг

слух его уловил в тихом прозрачном воздухе гул далекого боя.

Он не сразу определил направление гула, но инстинктивно

обернулся на запад. Перед ним метрах в трехстах был такой

же холм, увенчанный памятником, - знаменитый Шевардинский

редут. Как и в те далекие времена августа 1812 года, теперь

там расположилась батарея. И открытый простор, какой-то

прозрачно-звонкий, искристый, убегающий к таинственным

опушкам дальних рощ, и эти бесчисленные памятники,

разбросанные на большом пространстве, ощущение истории и

современности навевали сложные мятежные думы, от которых

Глеб испытывал грустную радость. Сразу обнаружился

источник гула: справа, со стороны села Бородино, на запад

шла эскадрилья наших бомбардировщиков.

На Бородинском поле начинался новый день. Из

окрестных деревень выходили тысячи людей с лопатами,

пилами и топорами - местные жители и москвичи, чтобы

продолжать еще не завершенные работы по сооружению

оборонительных рубежей. Надо было поторапливаться, потому

что спешили от Вязьмы к Можайску фашистские танки и

пехота, спешили до первых морозов победным маршем пройти

по Красной площади и уютно расположиться в московских

квартирах.

Глеб быстро сошел с холма и широко зашагал к

Шевардинскому редуту. На высокой площадке возле обелиска,

зажатого двумя мортирами, стоял в окружении группы бойцов и

командиров комиссар полка Александр Владимирович

Гоголев. Бледнокожее худощавое лицо было постоянно

строгим, а в синих внимательных глазах светились

незаурядный ум и доброта.

– Посмотри, Глеб Трофимович, - обратился Гоголев к

командиру полка, - история повторяется: здесь в двенадцатом

году стояла батарейная рота. Теперь стоит наша батарея.

Глеб посмотрел на древние мортиры, на обелиск и

прочитал вслух:

– "Славному своему предку батарейной № 12 роте лейб-

гвардии 3-я артиллерийская бригада".

– Тут вот еще надпись, - кивнул командир дивизиона

капитан Князев на другую сторону обелиска.

Глеб сделал два шага и теперь уже прочитал молча, про

себя: "Умер от ран капитан Можарок. Убиты 22 нижних чина".

Не говоря ни слова, он повернулся лицом на запад, откуда

должен появиться враг, и пристально всматривался в лесные

дали, перелески и поля, что искрились за ветхими крышами

деревни Шевардино. Это по правую руку. А прямо в одном

километре начинался лес. Отсюда, от Шевардинского редута,

до опушки - чистое поле. По нему пойдут фашистские танки и

пехота, и здесь, на этом километре открытого поля, они найдут

себе могилу от шквального огня артиллеристов. И, словно

угадав мысли командира полка, Гоголев сказал с плохо

скрытой горечью, глядя несколько левее, где от железной

дороги кустарник приближался к редуту на расстояние каких-

нибудь ста пятидесяти - двухсот метров:

– Они пойдут здесь, отсюда.

Глеб не ответил, только мельком взглянул влево, в

сторону железной дороги, и подумал про себя: да, конечно,

левый фланг наиболее опасен - там проходят магистральное

шоссе и железная дорога, а фашисты предпочитают

держаться дорог, тем более что после недавних дождей да

вчерашнего снега по бездорожью не очень-то разбежишься на

колесных машинах. Гоголев посмотрел на молчаливых бойцов

и командиров, внимательно наблюдавших за командиром и

комиссаром полка, и сказал с какой-то ярой убежденностью,