«Чушь! Бред!»

Силуэт человека. Кто-то сидел в кресле напротив двери.

– Заходи, не робей! – донеслось из комнаты.

Голос был тот самый – знакомый, родной.

Борис вскрикнул и зажал рот руками. Неужели?..

В-26 – слоеный пирог… Вот он, следующий слой, скрывающийся за обычными руинами, за налетом полузабытого, приукрашенного прошлого.

Борис распахнул дверь, не успев задуматься или испугаться.

Кресло стояло возле окна, как и много-много лет назад. И все тот же коричневый письменный стол, а под оргстеклом – расписание уроков и фотографии, и книжный шкаф со стеклянными дверцами, и комод, и раскладной диван, и горшки с фиалками выстроились на подоконнике.

И она – бабушка, сидящая в кресле, сложив руки на коленях. Домашнее платье с большими фигурными пуговицами (халатов бабушка не признавала), волосы убраны под платок, глаза улыбаются, а лицо строгое, будто Борис провинился, а она давно уж простила, но напускает на себя суровый вид, чтобы ему было совестно, чтобы запомнил хорошенько и больше так не поступал.

Мысли метались, скакали, сотрясая голову, и она стала наполняться сверлящей болью.

«Не может быть! Ничего не должно… Родители все забрали! А бабушка, она же… Она…»

Презрев доводы разума, Борис хрипло спросил:

– Ты все это время тут жила? Одна?

Бабушка грустно улыбнулась.

– Но почему не сказала? Как мама с папой тебя бросили?

Говорил, а сам знал: все не так, ложно, невообразимо! Будь это бабушка, ей было бы сейчас лет сто! А этой женщине около шестидесяти, как бабушке тогда. И одежда та самая осталась? Да и как она могла тут жить в полном одиночестве, в пустом городе?

– А я жду, жду, когда ты придешь, – сказала она и улыбнулась ласково. – Вот и пришел меня спасти, внучек мой. Хорошо, славно. Теперь смогу выйти отсюда. Надоело взаперти-то!

Борис хотел спросить о многом – миллион вопросов вертелось на языке! – однако не успел. Бабушка потерла ладони одну о другую (она часто так делала), раздался сухой, свистящий звук. Змеиный, подумалось Борису. Точно такой же, змеиной, сделалась и улыбка бабушки. Она смотрела хитренько, губы морщились, а язык, высунувшийся изо рта, как юркий опасный зверек из норы, был черным.

Бабушка улыбнулась еще шире, и лицо треснуло, как гипсовый слепок. Зловонная жижа потекла по щекам, полилась из глаз, капая на платье.

– Теперь поможешь мне. Наконец-то! – прохрипело существо. – Будет весело!

Она стала подниматься из кресла.

Борис заверещал пронзительно, по-заячьи. Попятился. Комната менялась, на глазах теряя нарисованный, фальшивый уют. Появился запах сырости, плесень поползла по стенам. Вместо мебели на полу громоздились неопрятные кучи, одна из них зашевелилась, оттуда высунулась гниющая рука в струпьях.

– Не уходи, – шипела «бабушка», – поиграем, славно повеселимся!

Борис, подвывая, шарахнулся в коридор, затряс дверь, но та не поддавалась. От отчаяния и ужаса он снова закричал, едва не разрыдавшись.

Из комнаты слышались шаги. Одно существо выкарабкалось из кресла и шло за ним, второе, судя по звукам, волочилось по полу. Возможно, плоть его разложилась настолько, что оно не могло подняться на ноги.

«Не в ту сторону! Надо не толкать, а тянуть на себя!»

Борис рванул дверь, та поддалась. Он очутился на лестничной клетке, чувствуя болезненную слабость. Старался отдышаться, разогнать повисшую перед глазами муть, но не мог. В груди ворочалось тяжелое, горячее – и Борис вспомнил, что доктор предупреждал о проблемах с сердцем. Представил, как оно колотится, бьется из последних сил, в любой момент сосуд может разорваться и тогда…

«Я умру. Умру тут, где живут эти твари, и они будут жрать мое тело!»

Ужасная мысль придала сил, и Борис, цепляясь за перила, пошел вниз, стараясь не упасть. Воздух в подъезде был затхлый, как стоячая вода, словно бы уже кем-то использованный, прокачанный через чьи-то (мертвые!) легкие. Как он раньше этого не заметил? Зачем сунулся сюда, еще и в квартиру пошел!

Вдох, нужно сделать глубокий вдох, станет легче. Борис вывалился на улицу, задышал сначала часто и мелко, потом глубже, спокойнее. Сердце забилось ровнее. Кажется, бог миловал, сегодня никакой сосуд не порвется, кровь не затопит нутро.

Могло ли быть, что ему померещилось?

Борис считал себя рациональным, думающим, трезвомыслящим. За ним не водилось всего этого…

(«Мама, сколько можно просить! Что ты ему голову забиваешь? Он обычный советский ребенок! Какие духи, шаманы, ягморты», – ворвался в сознание сердитый голос отца.)

…бредового, странного: видений, голосов, галлюцинаций.

Значит, все было на самом деле.

Борис поспешно отошел от дома. Никто за ним не гнался, никто не преследовал, не звал. Он достал из кармана платок и вытер потное лицо, представляя, как сейчас выглядит: встрепанный, красный, с бешеными глазами. Полный псих. Как от такого жене не уйти?