Налетел порыв ветра – холодного, колючего, осеннего. Значит, дождь все же будет, синоптики не соврали. Надо идти домой, и поскорее.

Вместе с ветром пришло понимание: на него смотрят. За ним следят. Чужие взгляды касались его головы и тела холодными жесткими пальцами мертвецов, обшаривали, кололи. Борис почувствовал, что коченеет под этими взорами, сжимается в комок и теряет волю.

«Не будь слабаком! Подними голову, осмотрись! Убедись: это нервы шалят! Ты только что чуть сердечный приступ не пережил».

Внутренний голос был суров и категоричен, и Борис послушался. Поднял голову, ставшую тяжелой, как колода, поглядел по сторонам. И убедился в том, что ничего ему не чудится: на него действительно смотрели.

Спустя примерно неделю после кошмара, более всего напоминающего порождение больного мозга, Борис, сидя в съемном домике в Липнице, отгородившись от мира дверями, плотно задернутыми шторами и водочным дурманом, подумал, что тот момент, когда он увидел лица в окнах, был переломным.

Если бы сумел успокоиться, взять себя в руки (избитое выражение, банальное до неприличия, но все же верно характеризующее ситуацию), найти силы не обращать внимания, сказать себе: «Это отголоски прошлого, призраки. Я ничего не помнил, так было нужно, пусть так и будет!», а после ушел бы из умершего поселка В-26 той дорогой, что и пришел, то ничего бы больше не случилось.

Жизнь потекла бы своим чередом. Борис уехал бы из Липницы, вернулся в привычную обыденность и со временем уверил себя, что ничего особенного с ним и не было, что ворошить прошлое – хреновая затея, ведь если ты стоишь лицом к прошлому, то, значит, поворачиваешься спиной к будущему.

А будущее у него есть, ведь он еще молод.

Так могло быть. Но не случилось.

У Бориса сдали нервы, так бывает. Как сохранять выдержку и хладнокровие, если отовсюду на тебя смотрят, ухмыляясь, чудовищные создания, место которым в романах ужасов и хоррор-фильмах?

Некоторые из них напялили маски мертвых и похороненных соседей, родственников, знакомых. «Бабушка» грозила пальцем из окна: платок сполз с головы, обнажив череп с клочками седых волос, лицо оплыло, сморщилось. В окно кухни высунулся «дед»: трупные пятна расцветили его лицо, один глаз вытек, но второй пристально смотрел на Бориса, а губы шевелились, как черные черви, шептали: «Не уйдешь, не сбежишь». Борис не слышал, но знал откуда-то, что он говорит именно это. Из подвала высовывался школьный сторож, который спьяну замерз в сугробе – морозы в тот год стояли лютые.

За дверями подъездов, за деревьями, за углом каждого дома прятались, неотрывно буравя Бориса взглядами, паукообразные, многорукие, кривые, кряжистые, приземистые и, наоборот, тощие создания. Одни были похожи на людей, другие не напоминали их даже смутно. Борис боялся вглядываться, запоминать, хотя уже тогда понимал, что они будут сниться ему до самой смерти. Пока многочисленные твари лишь смотрели, но Борис понимал: они выжидают момент, чтобы наброситься.

Не в состоянии смотреть на это, теряя рассудок, он побежал. Опустив голову, чтобы не видеть никого и ничего и не споткнуться, Борис несся вперед, как подросток на футбольном поле, позабыв про лишний вес, нездоровое сердце и одышку. Прочь отсюда, прочь!

Он не разбирал дороги: в подобных случаях человек бежит не куда-то, а от кого-то (или чего-то). Так и вышло, что он удалялся от дороги, ведущей в сторону Липницы, по которой пришел в В-26. Понял это Борис, когда впереди выросли обвалившиеся корпуса, соединенные переходами, огромная металлическая труба – остатки некогда процветающего предприятия.

Поселок остался позади. Борису удалось покинуть его. Но, чтобы попасть в Липницу, нужно выйти на ту единственную дорогу, которая ведет к В-26. О том, чтоб вернуться и пройти через весь поселок, речи не шло. Борис понимал, что не сумеет сделать этого, да и получится ли? Дадут ли ему уйти во второй раз, позволят ли? Проверять не стоило.

Теперь, забаррикадировавшись в доме, Борис полагал, что ничего твари ему не сделали бы, они в тот момент еще ни на что не были способны, кроме как пугать и показывать страшные картинки. Их требовалось «оживить», повернуть ключик в гнилых спинах, чтобы они набрались сил, и существа желали, чтобы Борис сделал это.

Его толкали к этому – а он, дурак, безмозглый кретин, повелся, поддался…

В тот день выход представлялся лишь один: покинуть пределы старого комбината и, обогнув поселок, выйти к дороге. Направление Борис представлял, мальчишкой излазил всю округу, посему задача выглядела выполнимой.

Борис не учел того, насколько сильно разросся ставший нехоженым лес, того, что нет у него навыка ориентироваться на местности (а если и был когда-то, то он его утратил). И злой воли «гиблых земель», как называла их бабушка (он надолго забыл, а теперь вспомнил это, как и многое другое), не учел тоже.

Результатом стало то, что он заблудился, – сделал то, над чем всегда иронизировал.

Его раздражало, когда люди самонадеянно отправлялись на поиски приключений в лес или горы, будто это сквер в черте города, понятия не имея, как поставить палатку, пользоваться компасом, разложить костер, искать дорогу. Они считали, что дикая природа – нечто вроде парка развлечений, где все к услугам посетителей, а за каждым деревом – палатка с мороженым и соками.