Вспомнился погибший старик, на душе стало тяжело.

Не прямая вина, кто же знал? Они ведь не специально. Но и косвенная вина все-таки виной и остается. Погибшему и его близким не легче, даже если Ян с Лизаветой ничего дурного не замышляли.

«Хватит себя грызть. Никому от этого лучше не станет, покойник не оживет», – сказала себе Лизавета.

Она решила приготовить обед. Готовка была для нее чем-то вроде медитации, способом отвлечься от проблем. Следующие полчаса Лизавета разделывала мясо для гуляша, чистила и шинковала овощи, а потом, поставив кастрюльку булькать на маленьком огне, села за стол и стала перебирать гречку. Грязная попалась, с кучей зернышек, всякого мусора и даже камешками. Безобразие!

Лизавета сидела возле окна, углубившись в свое занятие, а потом почувствовала запах. Сладкий, дурманящий. То был запах пионов, любимых ее цветов, смешанный с ароматом ландыша. Никогда бы не подумала, что настолько разные, яркие и сильные ароматы могут сочетаться и образовывать нечто божественное!

Молодая женщина с наслаждением сделала глубокий вдох, впуская аромат в легкие, стараясь напитать им каждую клетку. На душе стало радостно, Лизавете показалось, что она снова маленькая девочка – беззаботная, беспечная. Невесомая! Она готова была взлететь к потолку, как воздушный шарик, и парить там.

Лизавета перевела взгляд вправо и увидела золотой поток света, в котором порхали крошечные серебристые бабочки. Искрились, сверкали перламутровыми крылышками. Лизавете и в голову не пришло спросить себя, откуда они взялась, что это такое; в ней жила уверенность, что все происходит так, как нужно, как должно быть.

Бывают же чудеса на свете! Зачем ковыряться в механизме, доискиваться до сути волшебства? Так можно все испортить, сломать. Чудеса на то и существуют, чтобы в них верить и восторгаться, не так ли?

«Именно так!» – подумала Лизавета и засмеялась русалочьим смехом.

К цветочному благоуханию присоединились запахи, ассоциировавшиеся с детством: горячий шоколад с корицей, который варила мама, бабушкины пышные пирожки с яблоками, крупная свежая клубника с грядки. Лизавета облизнула губы, улыбнулась и представила, что мама сейчас войдет в комнату и принесет всю эту вкуснятину на подносе с ромашками. Когда дочка болела и лежала в постели, мама всегда приносила ей горячее молоко с медом, еду и лекарства на этом подносе.

«Куда он потом делся?» – спросила себя Лизавета, а уже в следующий миг поняла, что и поднос, и мама, и пирожки, и какао – все это тут, подле нее!

Для Лизаветы больше не существовало вопроса, сколько ей лет, где она и с кем. Ясно, что ей десять, а мама хлопочет в соседней комнате. Скоро она придет, и на круглом подносе будут стоять вперемешку тарелки с ягодами и выпечкой, чашки с какао и, может, лимонадом, а еще – букеты ландышей и пионов.

Что-то ударило в окно.

«Птица?» – подумала Лизавета и поморщилась: звук отвлекал, мешал ждать маму.

Она поглядела в окно и увидела там человека. Мальчишку. Он смешно разевал рот, что делало его похожим на аквариумную рыбку, и махал руками.

Хулиган. Хорошо еще, камень не бросил!

Лизавета отвернулась.

Снова громыхание, перестук, голоса, доносящиеся, как сквозь толщу воды. Поток света померк, серебристые бабочки вяло трепыхались, будто попали в паутину. Когда же придет мама?

«Она не придет!» – ударило в мозг, и Лизавета внутренне сжалась.

Не придет никогда, ведь мамы нет больше шести лет. Она умерла зимней ночью, ее сердце остановилось. Когда-то, почти тридцать лет назад, они с мамой были единым целым, у них было одно кровообращение на двоих, и Лизавета жила, потому что жила мама, и мамино сердце качало кровь, билось и за Лизавету. Теперь, когда мамы нет, часть Лизаветы тоже умерла, исчезла. Это неожиданно навалившееся знание причинило резкую, располосовавшую внутренности боль, и Лизавета прикусила губу, чтобы не заорать от горя в голос.

– Что вы сидите? Вставайте же! Вы что, оглохли? – ворвался в уши вопль.

«Опять противный мальчишка», – поняла Лизавета и с трудом оторвала взгляд от бабочек. Только теперь ей показалось, что это не бабочки, а мелкие извивающиеся черви. И не серебристые они, а серые, рыхлые, и сноп света не золотой, а огненный, смотреть на него больно.

Лизавету схватили за локоть и потащили.

Она принялась яростно отбиваться: что за грубость!

– Давайте же, ну! Быстрее! Вы сгореть хотите?

Не было больше цветочного аромата. И шоколадом не пахло, и клубникой. Все испортил, поганец! Вместо этого в нос бил отвратительный, удушающий запах дыма.

«Что такое? – вяло, лениво думала Лизавета. – Пожар?»

Родившись в затуманенной голове, слово теперь отказывалось покидать ее.

Лизавета еще пребывала в напоминающем транс состоянии, запутавшись в настоящем и прошлом, в иллюзиях и воспоминаниях. Но вместе с тем сознание ее прояснялось, и она видела, что к дверям ее тащит худой высокий парнишка лет семнадцати, слышатся крики, треск, автомобильные гудки, а все кругом заволокло вонючим дымом.