Сейчас мной руководит инстинкт, и я больше не могу видеть ни «Неридаа», ни замершие корабли, ни кухню моих родителей. Я сжимаю радужные нити в кулаке, чтобы сберечь их, и слепо двигаюсь в направлении, которое, как я знаю, мне нужно.

Глубже.

Еще глубже.

Я должна копнуть глубже.

Пробираюсь сквозь ветки, по телу хлещут листья, стволы деревьев теснятся рядом. Я двигаюсь быстрее, задыхаюсь, и тут нога цепляется за бревно. Я растягиваюсь на поляне, со стоном падая на землю.

И когда поднимаю голову, он там, ждет меня.

Не Принцепс, не один из них.

Лишь мой папа, с его круглыми щеками и добрыми глазами, держащий в руках книгу народных сказок, которую мы вместе читали, когда я была маленькой. Которую мы читали вместе в Эхо, когда Эш велел мне попрощаться с ним навсегда.

Я лежу там, в опавших листьях и грязи, и шепчу те же слова, что и тогда, и каждая частичка меня жаждет броситься в его объятия, позволить ему обнять меня, почувствовать то утешение, которое, как я думала, ушло навсегда, в самый последний раз.

– Я люблю тебя, папочка.

И он отвечает почти так же:

– Мы тоже любим тебя, Цзе-Линь. Всегда.

Мы.

Не я.

Я качаю головой, горло стискивает боль, горе сжимается в кулак.

– Это не ты, – шепчу я.

– Но это так, – мягко говорит он, все еще улыбаясь. – Пойдем, почитаем сказку. Мы можем быть вместе. Мы так сильно тебя любим, моя дорогая девочка.

Я бы сделала все что угодно ради еще одного дня с ним. Ради еще одного дня с мамой, с Кэлли. Ради возможности сказать то, что я сказала им в Эхо. Ради шанса попрощаться по-настоящему.

И мне хочется сказать себе – все не так.

Но чем глубже я погружаюсь, тем больше начинаю понимать.

Это не он.

Но… и он тоже.

Именно любовь Кэт к Тайлеру побудила ее защищать его. Именно любовь моего отца ко мне побуждает Ра'хаама попытаться наладить со мной контакт, а не убивать.

– Я люблю тебя, – говорю я. – Это я пришла сказать тебе.

Но сказать ему это здесь, сейчас, вот так – недостаточно. Нужно копнуть глубже.

Нужно пройти точку невозврата.

Нужно сделать то, чего я так боялась, теперь я это понимаю.

Полюбить – значит сдаться.

И я так боюсь потерять себя, что мои руки трясутся, когда я тереблю радужные нити на запястье. Это мой путь домой, мой след из хлебных крошек, моя связь со всем на свете.

Любовь не должна требовать от тебя отказаться от всего остального, она так не работает. Но именно так любит Ра'хаам, и если я проникну в него достаточно глубоко, чтобы суметь показать иной путь, иной способ любить…

Одну за другой я развязываю нити, и слезы льются по щекам, и я смеюсь и плачу, отпуская свои маленькие якоря, но знаю, это правильно, и все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо.

И вот последняя ниточка, фиалка в золотой оправе, мой любимый Кэл, ускользает прочь.

И я свободна.

Это опьяняет.

Я становлюсь частью Ра'хаама, каждая частичка моего сознания сливается с ним, наполняясь восхитительным ощущением того, что меня любят, поддерживают и узнают, и во мне оживают такие части, о которых я и не подозревала.

Я проживаю тысячу, миллионы жизней и делюсь своей, и мы объединяемся в славном союзе.

А когда я растворяюсь в них, зажигаю ту самую искру, но она – не горе, не ярость и не гнев. Я не выжигаю Ра’хаама изнутри.

Потому что теперь я знаю, каков правильный путь. Это не путь эшваров – они все до единого отдали себя в битве, но лишь один фрагмент Ра'хаама выжил, и битва началась снова.

На этот раз что-то должно быть по-другому. И этим «чем-то» буду я.

Поэтому я охотно расправляю крылья и полностью становлюсь частью Ра'хаама. И чувствую, как вокруг меня загораются миллионы связей, когда я присоединяюсь к нему. И я знаю его, а он знает меня, и мы познаем самих себя, и я путешествую по нему со скоростью света, и…

мы

все глубже,

и глубже,

и глубже

погружаемся

в любовь.

Моя любовь распространяется точно лесной пожар, и я рассказываю историю Авроры Цзе-Линь О’Мэлли, девушки, что села на корабль, отправлявшийся в новый мир, и очнулась два столетия спустя.

И «я» становлюсь «мы», и мы рассказываем себе истории, пока я погружаюсь все глубже.