— Да что же вы такое говорите? — жалобно и растерянно спросила она, ее голос и губы задрожали.

Вот они, недостатки чрезмерно молодых девиц — чуть что, сразу слезы и жалобы. Драмы на пустом месте, а ведь даже никто не умер. Подумаешь, расторгнутая помолвка!

— Порвите этот документ прежде, чем ваша тетушка его увидит, — посоветовал Рауль, стараясь смягчить если не свое сердце, то хотя бы голос. Однако выходило все равно сухо и равнодушно. — Ни к чему вам в доме война, ведь трофей и ломаной монеты не стоит.

— Вы… Вы отвергаете меня? — с искренним и глубоким удивлением прошептала Жозефина. — Это какая-то дурная шутка?

— Поверьте мне, однажды вы вспомните мой поступок с благодарностью.

— Вы ничтожество, — вспылила она, утирая злые слезы. — Ради вас я позабыла всякую гордость, лично отправившись к интенданту! Я дала взятку его секретарю! Я расписала свою единственную родственницу в самых зловещих, самых неприглядных красках, едва не сотворив из нее дьявола во плоти. И после всех моих усилий… вы смеете… вы столь жестоки… да тетушка Маргарет уничтожит вас, как только узнает, что вы собой представляете. Вы просто не знаете, на что она способна, иначе никогда бы не решились на такое!

— Довольно, — вдруг оборвала ее Пруденс, появляясь на пороге без шляпки и плаща. Жозефина охнула и пошатнулась, схватившись за горло. Рауль поморщился: он не терпел семейных склок, особенно они утомляли его до завтрака.

— Тетушка? — отступая, его недавняя невеста попыталась спрятать документ за спину. — Как ты тут оказалась?

— Вот уж не твое дело, — ледяным голосом отрезала Пруденс и выхватила ордонанс. — Позволь-ка полюбопытствовать. «Да не дерзнет она ни словом, ни делом смущать покой девицы Бернар, чинить ей притеснения, — бегло, явно наискосок прочитала она остаток текста, — под страхом штрафа в тысячу золотых монет, немедленного отрешения от опеки с позором, тюремного заключения… Сие есть Наша непреложная воля… Дано в Арлане, рукой и печатью… Шарль Огюстен Воклюз».

Рауль вздрогнул, услышав про тюремное заключение, но Пруденс оставалась все такой же непоколебимо-отстраненной.

— Могу поспорить, тут не обошлось без нянюшки Латуш, — насмешливо заключила она. — У тебя-то, моя девочка, мозгов что у птички.

— Да забудь ты про эту писульку, — взмолилась Жозефина, растеряв свое злорадное торжество, она казалась напуганной. — Ей место в огне.

— Ну разумеется, — согласилась Пруденс, демонстративно аккуратно сворачивая документ в трубочку и пряча его в кожаный кошель на поясе.

— Рауль расторг нашу помолвку! — пожаловалась ее племянница, заламывая руки. Излишне театрально, на вкус Рауля, но она так старалась переменить тему, выставить себя жертвой, что не гнушалась переусердствовать. — Он заявил, что его привлекало исключительно мое состояние. Ах тетушка, увези меня отсюда немедленно! Я не желаю здесь больше оставаться!

— Доброй дороги, — Пруденс услужливо распахнула скрипучие двери.

— Ты не понимаешь? — растерялась Жозефина. — Этот человек — мерзавец и проходимец.

— О чем я тебе говорила с самого начала. Но ты слишком упряма, чтобы прислушиваться к мудрым советам. Ты очернила мое честное имя, а ведь я годами оберегала тебя и заботилась о тебе. Что ж, поскольку ты решила бороться с моей деспотией, не смею тебе мешать. Мне, видишь ли, вовсе не улыбается оказаться из-за моей врожденной доброты в тюрьме. Поэтому я снимаю с нас обеих всякие обязательства друг к другу. Ты теперь сама по себе, Жозефина Бернар. Используй свою свободу с умом.

— И куда ты пойдешь? У тебя же ничего нет! Даже платье на тебе куплено на мои деньги, — с бессильной подростковой злостью всхлипнула та.

— Ах, неразумное дитя, — с поистине королевским достоинством обронила Пруденс. — Я ведь с ранних лет твердо стою на собственных ногах.

— Тетушка Маргарет, — Жозефина подошла к ней, взяла за руки, заискивающе заглядывая в лицо. — Подумай, как тебе будет неловко вернуться ко мне со склоненной головой. Давай забудем об этом дне и поедем домой вместе, как и полагается.

— Время нас рассудит, — только и ответила Пруденс, развернула племянницу за плечи и легонько подтолкнула к выходу из гостиной. — Береги себя, моя дорогая. Найди состоятельного и надежного человека, умеющего распоряжаться делами, и не позволяй красивым локонам вскружить себе голову.

— Но тетушка!

— Прощай, — и Пруденс закрыла за девицей двери. С минуту постояла, прислонившись лбом к облезлым дубовым доскам, когда-то скрепленными полосами железа, а потом развернулась к Раулю.

Последнюю часть разговора он безуспешно пытался слиться с обстановкой, а теперь встревожился, увидев испарину на бледном женском лице и побелевшие губы.

— Вам дурно? Может, нюхательные соли?

— Глупости, — устало и безжизненно возразила Пруденс, — я не из тех особ, кому становится дурно от мелких неурядиц.