— Что вы намерены делать? — спросил он у Пруденс, которая раздраженно расхаживала из угла в угол, время от времени громко фыркая. — Не решитесь же предстать перед племянницей и объявить, что накануне отвергли ее жениха?

— Даже не напоминайте мне об этом абсурде, — еще больше разозлилась она и остановилась, разглядывая его. Хмыкнула насмешливо, оценив полное графское бессилие одеться самостоятельно, а потом пожала плечами. — Разумеется, я не могу появиться перед Пеппой. Наши отношения и без того слишком натянуты, а если она узнает, что я просочилась к вам в замок, — скандал выйдет знатным. Между нами говоря, характер у девицы не сахар.

— Жаль, что фокус с запиской не провернуть дважды. В прошлый раз у вас это вышло удивительно ловко… Будут ли у вас какие-либо пожелания относительно причин нашего расставания? — спросил он, открывая дверь.

— Просто сделайте так, чтобы она и слышать о вас впредь не хотела!

***

Рауль снова позабыл, какая Жозефина раскрасавица, а теперь вспомнил. Затянутая в лимонно-желтое шелковое платье, щедро украшенное лентами, рюшами, оборками и вышивкой, она казалась такой тонкой в талии, будто вот-вот переломится. На нетронутой солнцем коже красовались искусственные мушки — на виске, возле губ и на груди, едва прикрытой глубоким декольте. В высоко взбитых, тщательно завитых и посыпанных пудрой волосах увядали живые цветы.

Вся она — юная, очаровательная, порывистая и прекрасная — радовала взор, но, вот ведь странное дело, совершенно не грела душу.

— Мой милый друг, — воскликнула Жозефина, подарив ему несколько минут на созерцание ее прелестей, после чего манерно протянула руку для поцелуя. — Ах, до чего вас довело это изгнание! Поглядите-ка на себя, вы постарели за те несколько дней, что мы не виделись.

— Доброе утро, — Рауль отвесил легкий поклон и коснулся губами воздуха у ее перчатки, — простите мне мой вид. Признаюсь, в такую рань мне редко удается выглядеть достойно. Вы же знаете, я скорее привык ложиться в это время, нежели вставать, — это невежливое замечание вызвало лишь лукавую улыбку на ее лице.

— Что же, я нарушила все приличия, чтобы принести вам добрые вести, — явно наслаждаясь своей дерзостью, произнесла Жозефина и достала из вышитого бисером кошеля сложенный вдвое лист с сургучной зеленой печатью. Документ выглядел внушительно и официально, отчего Рауль немедленно заподозрил неладное.

— Мне следует кое-что сказать вам, — начал он, торопясь закончить мучительное объяснение как можно скорее и надеясь не позволить своей гостье обнародовать документ. Жизненный опыт подсказывал, что такие печати редко приводят к чему-то хорошему. — Я так хочу уберечь вас от разочарований, что…

— Да-да, — нетерпеливо перебила она, взмахивая перед ним бумагой, печать на шелковом шнурке едва не заехала Раулю по носу. — Да читайте же быстрее!

— Моя душа как фамильный герб, где позолота облупилась и поблекла…

— Да что с вами такое! Впрочем, неважно, я сама прочту. Слушайте внимательно, мой милый, это настоящая песня! — и она начала торжественно и громко: — Ордонанс о недозволенном тиранстве в опекунском сане и безусловном послушании…

— Что? — ошеломленно переспросил Рауль, сообразив, наконец, что на печати оттиск королевского интенданта. Да как только девчонка додумалась подать жалобу на собственную тетушку!

— «Направляя гнев Наш на смуту, чинимую госпожой Маргарет Ортанс Пруденс Робинсон, именующей себя опекуншей девицы Жозефины Бернар, напоминаем, сколь гнусно чинить препятствия законным бракам»…

— Замолчите, — отрывисто потребовал он, ужасаясь самой мысли, что Маргарет это услышит.

— «Постановляем силой, данной Нам от монаршей власти: да прекратит упомянутая госпожа Робинсон всякое коварство и лукавство в отношении брака воспитанницы своей, — Жозефина, наоборот, повысила голос, невероятно злорадная и счастливая, — тем более своевольные и суетные испытания, кои суть насмешка над святостью уз брачных и волей королевских особ»… Вы понимаете, Рауль? — рассмеялась она. — Вы можете вернуться в Арлан, когда вам заблагорассудится!

— И вы даже не подумали о чувствах Пру… своей тети, — холодно проговорил он, очень расстроенный. — Этот ордонанс оскорбит ее до глубины души.

— Уж надеюсь, — дернула она обнаженным плечиком. — В следующий раз будет знать, как проявлять свое самодурство!

— В следующий раз, — эхом повторил он, надеясь, что будущий жених Жозефины подойдет Пруденс больше.

— Ох, простите, — спохватилась она, — я вовсе не имела в виду… Вы же и сами понимаете, что нам обоим придется или мириться с ее деспотией до конца дней, или же начать с ней бороться! Я решила бороться. В конце концов, я уже совершенно взрослая, мне исполнилось восемнадцать!

— И вы даже не подумали о том, что ваша тетя совершенно права? — со злой иронией спросил он.

У Жозефины широко и не очень-то женственно распахнулся рот.

— Простите? — пролепетала она.

— Ваша тетя совершенно права, — четко повторил Рауль. — Я не гожусь в мужья для такого юного и чистого ангела, как вы. Я игрок, повеса и мот, куда старше вас и беднее, а из всех ваших достоинств меня привлекало лишь состояние. Я надеялся поправить с вашей помощью свои дела, Жозефина, не слушая ни совесть, ни рассудок…