По ночному небу медленно ползли белесые, подсвеченные мертвым светом луны облака, утекая куда-то в жуткую бездну, полную непроглядной черни, волчьего воя и мерцающих звезд. Огромные ели тонули в кромешном мраке и тянули колючие лапы, чуть клоня острые вершины на холодном ветру. Человек в темной одежде до пят стоял на опушке, боясь сделать шаг и пересечь границу сонного леса. Чаща напоминала замершего хищного зверя: двинешься – и зверь покажет клыки. Человек глубоко вздохнул, по привычке поднял руку, чтобы перекреститься, но вовремя спохватился. На темное дело с крестом не идут, все одно Господь не простит. Сюда, на край проклятого леса, человека привела безмерная гордость. Неукротимая жажда быть лучше других. И когда нашептали худое, он согласился. Иного пути не нашел.

Лес принял его в объятия мягкой бархатной темноты. Человек дважды заранее разведывал путь и теперь знал, где начинается и куда ведет заросшая ландышем и черникой тропа. Под ногами похрустывали упавшие ветки, пахло весенней сыростью, присыпанными землею сморчками и горелой травой. С каждым шагом лес оживал, в чаще шелестело и хлюпало, откуда-то издали донесся душераздирающий крик. То ли ночная птица вопила, то ли похуже какая-то тварь. Во мраке прыгали и плясали бледные огоньки.

Человек заторопился и едва не упал, из леса тут же донесся ехидный смешок.

– Чур меня, чур! – Человеком начала овладевать безумная паника: всюду мерещились тощие тени, мерзкие хари и широко распахнутые голодные рты. Спокойно, спокойно, возьми себя в руки. Потеряешь голову и пропал. Больше всего он страшился сбиться с тропы и заплутать в чаще на поживу тем, кто таился в гнилой темноте.

Лес вдруг отступил, и человек вывалился на край огромной поляны. Посередине, затмевая кроной черные небеса, высился огромный раскидистый дуб. Древний, внушающий благоговейный страх исполин. Листва шумела и двигалась, хотя ветер утих. Человек почувствовал, как волосы поднимаются дыбом, а ноги наливаются тяжелым свинцом. Он с трудом пересилил себя и подошел к дереву. У подножия, в сплетении узловатых корней, раззявила пасть наполненная мраком дыра. Изнутри доносились запахи дикого зверя, перебродившего яблока и прелой листвы.

Было еще не поздно уйти. Или поздно? Ведь сказано в Святом писании: «Мысли о грехе суть сами грех». Задумал он страшное богомерзкое, теша себя пустой надеждой, будто опосля сумеет смертный грех искупить. Человек вытащил нож и полоснул по ладони, онемевшую руку пронзила резкая боль. Кровь из сжатого кулака полилась на морщинистую кору тысячелетнего дуба, черной лужицей скапливаясь у входа в нору. Человек быстро, сбивчиво зашептал слова, за которые мог взойти на костер:

– Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, возьму ключи черные, отопру ворота заговоренные. Сила нечистая, катись по полю чистому, разносись твой вой по белому свету, созови бесов и полубесов, старым ведьмам киевским весточки шли. Кто тебе не поклонится, утопи в слезах и крови. Встань, пробудись, воле моей подчинись.

Обрушилась вязкая жуткая тишина, и в этой тишине человек услышал, как под дубом царапается и пощелкивает, из дыры в разгоряченное лицо дохнуло смрадным теплом. Там, среди корней и вечного мрака, просыпалось нечто страшное, прятавшееся от солнечного света не одну сотню лет.

– Держись на моей привязи, чтоб я был цел-невредим по пути и дороге, во дому и лесу, во земле и воде. Мой заговор долог, слова мои крепки. Кто из моря всю воду повыпьет, кто траву всю на поле повыщипет, и тому мой заговор не превозмочь. Встань, пробудись, воле моей подчинись.

Из норы донесся ворчливый жаждущий стон. Человек попятился и побежал, не помня себя, напрямик через взволнованно шепчущий лес, еще не понимая, насколько ужасную ошибку он совершил. И проклятие отныне шло следом за ним.

Июнь лета Рождества Христова 1676-го выдался поганым даже по меркам повидавших всякое дерьмо стариков. После необычайно жаркой весны разом похолодало и на две недели зарядили мерзкие затяжные дожди, превратившие поля и дороги в жидкую хлябь. В Ладоге размыло кладбище и сбросило в реку гробы, раскидав бренные останки по берегам. Людишки послабже видели в том дурной знак, а кто посмелей – бродили средь костей, разыскивая родных. Посевы гибли на корню, предвещая грядущий неурожай, по селам и весям ползли слухи о голоде хлеще, чем в 1598-м, когда новгородские губернии вымерли на добрую треть. Пора было начинать сенокос, но тучные луга стали болотами, Волхов раздулся и вышел из берегов, подтопив столицу и превратив улицы в каналы и грязные рвы. Торговля остановилась, крестьяне сидели по избам, даже шустрая по теплу нечисть притихла, забившись в черные норы, о чем Бучила нисколечко не жалел, проводя время в раздумьях о тщетности бытия и наблюдениях за отвесно падающим дождем. По уму надо было пойти отчерпать воду, залившую нижние ярусы, но ведь за ту работу не заплатит никто, а уставать как собака да мокнуть и возякаться в грязи забесплатно Рух отродясь не привык. Нет, ну надо было, конечно, собраться, но тут навалились совсем другие дела…

С темного ночного неба нудил противный дождишко, и Рух повыше натянул ворот толстого кожаного плаща. Хороший плащик, кожа мягкая, нежная, словно бархат, изнутри шерстью подбит: ни вода, ни ветер его не берут. В такую дрянную погодку самое то. И красивый опять же: в поясе узок, к низу широк, хошь на коне скачи, хошь задницу проветривай, ежели припечет. Дело немножечко портили серебряные застежки, но срезать этакую красоту было жаль, и пришлось обзаводиться перчатками. За обновку Рух недорого дал: два раза в башку приблудному мертвяку. И правильно, неча шляться и подвывать возле ворот. Пришлось немного отстирать от крови и гнилого мясца, но чай свое – не чужое, управился.

Рух стоял возле крыльца избы отца Ионы и хмуро глядел на закрытую дверь. Вот сука, в гости позвал, а ни ковра, ни грудастой молодки с хлебом-солью не обеспечил. Впору обидеться и уйти, но тогда зря, что ли, ноги топтал? Смирять надо гордыню, смирять: гордыня – великий грех, а этих грехов и так как блох на помойном коте. Одну выщелкал – три родились. Замкнутый круг, ети его мать.

Бучила тяжко вздохнул и вежливо постучал ногой в поповскую дверь. Внутри брякнуло, послышались тихие шаги, дверь открылась, и в пролившейся дорожке желтого света замаячило тощее лицо Ионы.