– Не откажи, Заступа, – попросил Иона, навалившись на стол. – Я тебе век благодарен буду.

– Вот это пугает больше всего, – тяжело глянул на священника Бучила. – Давай уж без благодарностей, мне лучше по-простому – деньгой.

– Деньги есть, – прохрипел Никанор. – Все отдам, только помоги жену с дочкой сыскать.

– Другой разговор, – сладко прищурился Рух. – Когда выдвигаемся?

На деньги ему, понятное дело, было плевать.

Путь до Долматово занял полтора ужасающе скучных, утомительных дня по раскисшим дорогам под моросящим дождем, и Рух успел сотню раз проклясть Иону, Никанора и свою неизбывную доброту. Спасали припасенная бутылочка и крытый Никаноров тарантас, запряженный сонной лошадкой. Все ж какой-никакой, а комфорт, и мочило поменьше чутка. Заночевали на постоялом дворе, а после обеда следующего дня с помпой завалились в родовое поповье село. Ну как с помпой: тихонечко, словно воры, заехали в ворота. Избы стояли пустые, из-под копыт нехотя разбегались одичавшие куры, из-за плетней грозно порыкивали оставшиеся без хозяев, да так и не разбежавшиеся дворовые псы. Собаки, животины божьи, преданно охраняли брошенные дома. Небольшая церковь царапала свинцовые тучи потускневшим крестом.

Рух стоял возле свежей насыпи огромной братской могилы на краю сельского кладбища и уважительно косился на молящегося рядом Никанора. Силен мужик, это ведь какую надо было ямину выкопать? Или не один? Одному такое вряд ли под силу.

– Сам копал или помогал кто? – спросил Рух.

– Одному тут на неделю работы и пуп надорвать, – хмуро откликнулся Никанор. – Шутка ли, тридцать две загубленные души. Тут в трех верстах деревенька – Прокудинка, тоже моего прихода; так попросил мужиков – помогли. Хорошие мужики, богобоязненные.

– Знаю я хороших таких, – хмыкнул Бучила. – Три лета назад орефинские с дуниловскими покосы не поделили, так орефинские ночью пришли и соседям пустили красного петуха: деревня выгорела дотла, три семьи сгорели живьем. Может, и у вас не поделили чего мужики?

– Не было такого, я б знал, – мотнул бородой Никанор. – В мире и благости великой живем.

– Ну-ну. – Бучила покосился на него, словно на дурачка. – Тогда даже не знаю. Если соседи богобоязненные, и разбойничков никто не видал, значит, ты – первый подозреваемый, Никанор.

– Я? – Священник вздернул кудлатую бровь.

– Ну сам посуди: кто пропал, кто богу душу отдал, ты один в здоровье и целости. Подозрительно, да?

– Есть такое, – растерянно признал священник. – Как подгадал, прости господи. Только зачем мне людей убивать?

– А бес его знает, – пожал плечами Бучила. – Чужая душа – потемки. Может, пожертвованиями обидели, может, поклоны клали хреново, может, об икону лишний раз башкой стукнулся и возомнилось тебе, будто во всей пастве черти сидят, а ты – ангел крылатый с огнистым мечом. Ну и набедокурил слегка.

– А жену? – заинтересованно спросил Никанор.

– А жену всегда есть за что, ты уж поверь, у меня их было одна или две.

– Наслышан, – буркнул Никанор. – Стало быть, я виноват?

– Ну а кто? – переспросил Рух. – Больше ни следов никаких, ни свидетелей нет. Собирай манатки и дуй сдаваться, народу немного сгубил, в худшем случае посадят на кол, в лучшем – отрубят башку.

– Не хотелось бы на кол, – поежился Никанор, будто и правда осознавая вину.

– А кому бы хотелось? – Рух прислушался, уловив где-то рядом лошадиное ржание. – Слыхал, душегуб?

– Вроде конь, – насторожился Никанор.

– Скотина какая осталась в деревне, ну, кроме тебя?

– Скотину мужики прокудинские забрали, иначе без уходу вся бы подохла.

– Толково, – согласился Рух и тихонечко двинул на звук. Поравнялся с ближайшей избой и заглянул за угол. Никого. Село-призрак, населенное умертвиями и заблудшими душами, коченело под мелким дождем. Лошадь снова едва слышно заржала и осеклась, будто морду прикрыли тряпкой или мешком. Бучила, делая вид, что прогуливается, пересек улицу и остановился у богатого дома с дивными резными наличниками, задорным петуш-

ком-флюгером на коньке и обширным крытым двором. Рух задумчиво ковырнул землю носком сапога, обостренным слухом улавливая чужое дыхание и пронесшийся испуганный шепоток. Видать, Долматово не так уж и вымерло. Бучила кивком поманил Никанора. Поп успел вооружиться оглоблей и особого волнения не выказывал, словно отродясь привыкнув херачить палкой первых встречных в компании богомерзкого упыря.

Ворота на двор были чуть приоткрыты, внутри, в сумраке, кто-то таился. Рух, чуть повозившись, достал из-под плаща заряженный пистоль и пинком распахнул ворота, взметнув легкий вихрь сенной трухи и скопившейся пыли. Дневной свет, хлынувший внутрь как из ведра, окатил гнедую лошадь с замотанной драным кафтаном башкой, телегу и троих мужиков, старательно делавших вид, будто их и вовсе тут нет.

– Здорово, селяне! – поприветствовал Рух и опустил пистолет. Опасными мужички не выглядели. Напуганными, ошеломленными, но не более – все равно что кот, пойманный хозяйкой над крынкой сметаны. Ну когда мурло уже белое, и хорошей трепки не избежать. Двое лет по пятьдесят, с бородищами и насупленными бровями, третий – юнец, едва переваливший за пятнадцать годков, с румяными щеками и кудрями цвета соломы.

– Здрасьте, – вежливо поздоровался пузатый мужик, сжимающий в волосатой ручище топор.