– Дьявол это? – первым делом спросила Анна, сидя на лавке и нервно ковыряя ногтем крышку стола.

– Бог с тобой. – Марья села напротив и подвинула кружку холодного кваса. – Какой это дьявол? Когда увидала, крестилась?

– Само собой, – призналась Анна.

– Исчез полюбовничек мой?

– Не исчез.

– А разве нечистый не пропадет, ежели себя Божьим знамением осенишь?

– Пропадет, – облегченно кивнула Анна. А вдруг и правда не дьявол?

– А серой пахло? – полюбопытствовала Мария.

– Не чуяла.

– Значит, не дьявол?

– Значит, не дьявол, – радостно подтвердила Анна. – Но ведь рога, копыта, козлиная голова…

– Сказки поповские, – осекла Мария. – Ты Святое писание читала?

– Неграмотна я, – призналась Анна.

– Эко диво, будто я грамотная, – хохотнула соседка. – А одно точно знаю, в Библии про рога с копытами ни строчечки нет. Попы все придумали.

– Может и так, – согласилась Анна. – А тогда кто?

– Великая Мать, – Марья понизила голос, – покровительница жизни, любви и нас тобой, то есть баб. Она тут до нас жила и будет жить после нас. Такие дела.

– Ага, мать, – недоверчиво хмыкнула Анна. – У матерей не бывает таких елдаков.

– Елдак что надо. – Марья мечтательно закатила глаза. – Ты пойми, она другая, у таких все не как у людей: она и мужик, и баба. Ты на меня посмотри. Сколько мучилась без мужика? Путалась изредка с чужими, куда без того? Да все не то. Все случилось неделю назад. В бане напарилась, присела и тут вдруг услышала зов. Будто кличет кто, а голосом похож на мужа-покойничка. Помнишь Митяя-то моего? Ну вот. Я и пошла, голова дурная, словно пьяная, ноги сами несли. И голяком – хорошо, ночь на дворе, да баня на отшибе – не увидел никто. Пришла в амбар, а там… Ну ты видела. И пикнуть не успела, как Мать оприходовала меня. А я и рада, теперь только ожиданием ноченьки очередной и живу.

Марья выговорилась и затихла, чуть ссутулив плечи, поглядывая одновременно растерянно и вызывающе, готовая драться за свое необычное счастье.

– Грех великий, – сказала Анна. В горле пересохло.

– Мать сказала, нет вовсе никакого греха, людские выдумки то, – с жаром откликнулась Марья. – Все, что в удовольствие, то – не грех. А тут удовольствие знаешь какое – на ногах потом не держусь.

– А если узнают? – ужаснулась Анна.

– Так ты не скажешь ведь никому. – Марья резко подалась вперед и ухватила Анну за руку. – Церковники осудят, пойду на костер, а перед тем скажу, что ты со мною была. Но ты не проболтаешься, знаю. Хотела бы, еще с утра куда следует донесла. Поп Никанор к нам как раз зачастил, всюду нос свой сует, выспрашивает, нет ли жалоб на нечистую силу.

– Не донесу, Марьюшка, не донесу, – истово закивала Анна. – Сберегу тайну твою.

– И правильно. – Марья откинулась назад, черные глазища затуманились. – Счастья хватит на всех, Мать так и сказала: «Всех несчастных баб надо радовать, в этом великая цель и благо великое. Ибо если бабы несчастны, то, знать, на миру что-то не то». Пойдешь сегодня со мной?

– Нет, и даже не думай, – испуганно ахнула Анна.

В полночь она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу возле Марьиного крыльца.

– Заходи, не бойся, трусиха. – Марья легонечко подтолкнула в спину.

Анна послушно шагнула в теплый амбарный мрак, сразу почуяв будоражащий запах подкисших яблок и шерсти. Запах зверя. Чудище пряталось в темноте, поджидало, и, видать, привела ее Марья сюда на верную смерть. По телу бежали мурашки, волосы на руках встали торчком. Тюкнуло кресало, Марья сноровисто запалила свечу, взяла обмершую Анну за руку и повела за собой. Ломаные тени чертями скакали по сторонам, тьма густела и переливалась всеми оттенками черноты. Запах усилился, приобретя нотки полыни, залитого солнцем луга и прелой листвы. Голова закружилась, ноги ослабли, и тут из кромешной темноты возникла Она… Или Он. Мать стояла, расставив мощные ноги, мягкий свет свечи высветил копыта и огромную женскую грудь с большими темными ореолами вокруг крупных, размером с желудь, торчащих сосков. Между грудей на цепочке застыла ажурная золотая подвеска, свитая в затейливый тонкий узор с гладкой впадинкой посередине. В такие обычно вкладывают драгоценный камень. Но самоцвета не было – выпал, наверное. Большая козлиная голова, украшенная изогнутыми рогами, чуть склонилась вперед. Лицо – дикая, будоражащая смесь черт человека и животного, прекрасное и отталкивающее одновременно. Притягивающее. Мать была высокая, сажени две в высоту, статная, прямая, словно стрела. «Господи, какая красивая», – подумала Анна, едва не теряя сознание. А ведь только Бог может творить красоту.

– Вот, привела, Матушка, – осипло сказала Марья, бухнулась на колени и увлекла Анну вслед за собой. Поползла на четвереньках и прильнула к мохнатым ногам. Анна несмело вытянула дрожащие руки. Под удивительно нежной, шелковой шерстью пульсировали жесткие мышцы. Пальцы кололи невидимые острые искорки. Мужское естество, толстое, длиной чуть не в локоть, висело свободно и вызывающе. По ногам Матери прошла едва заметная дрожь, мускулы напряглись, напоминая клубки спутанных змей.

Когтистые лапы опустились Анне на плечи, сжали и подняли на ноги. У Анны перед глазами оказалась самая красивая грудь, что она видела за всю свою жизнь. Затрещала ночная рубаха, и Анна осталась голой, впервые не чувствуя ни вины, ни стыда за свою наготу. Мать подцепила когтем подбородок и вздернула Анне голову. С прекрасного лика то ли ангела, то ли демона смотрели бездонные глаза, излучая заботу, нежность и доброту. Взгляд приковывал к месту, лишая воли и разума. Мать издала глухое горловое ворчание и поцеловала Анну. Ноги подкосились, голову затуманил пряный дурман. Губы Матери, необычайно мягкие и теплые, пробовали Анну на вкус. Длинный гибкий язык скользнул Анне в горло. Мать отстранилась и рывком притянула Анну к себе, вложив ей в рот набухший сосок. Молоко Матери было густым, словно мед, и таким же сладким, с ароматами полыни и перебродившего яблока. Анна пила сначала из одной груди, потом из другой, помогая руками и языком, и никак не могла утолить эту дикую жажду.

Мать заворчала и, подхватив Анну, опустилась на пол. Старая подгнившая солома казалась мягче барской перины. Мать снова поцеловала Анну, требовательно и глубоко, и начала опускаться ниже, облизывая шею, грудь и соски. Анна выгнулась и напряглась, почувствовав, как истекающий слюной длинный язык скользнул в ее влажное набухшее лоно. Время застыло, и Анна купалась в неге, словно сбылись мечты о полете там, в облаках. Анна парила в разлившемся море удовольствия и, когда Мать вошла в нее, подалась навстречу, сбрасывая груз накопившихся несчастий и бед. Анна любила, и ее любили, и это было сейчас главнее всего.