– А должно? Деревень в округе десятки, и

всегда что-то случается страшное: то свиньи сдохнут, то водки в кабак не завезут, то заморозок рассаду побьет. Вот по-честному, что мне до них? Не поверишь, своих дел полон рот, чтобы еще приглядывать за крестьянами. Тем более мне за это не платят.

– Справедливо, – согласился Бучила.

– И уж поверьте, начнись в городе какая-то кутерьма, я бы первым узнал, – устало улыбнулся Живляк.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Бучила. – Сам люблю знать все обо всем. Спокойней себя от этого чувствую.

– Знал, что вы поймете, дорогой вурдалак.

Рух получил еще одну милую улыбку и поганое ощущение копошения в собственной голове.

– А вы тут, простите, надолго? – как бы между прочим спросил колдун.

– Сами не знаем, – признался Рух. – Раз все в порядке, задерживаться не будем. У меня прямо от души отлегло, как увидел ваш пряничный городок, где все прекрасно и удивительно. Продолжайте процветать, а нам еще надо жену батюшкину с дочкой сыскать.

– Потеря близких… Что может быть хуже? – обеспокоился Живляк. – Я немедленно наведу справки и, если что-то выясню, обязательно сообщу.

– Благородно с твоей стороны.

– Бескорыстная помощь ближнему – самое полезное для спасения грешной души, – вздохнул колдун. – А теперь, если все выяснено, я бы хотел вернуться к делам.

– Скользкий человек, – вынес вердикт Никанор, едва за ними захлопнулась дверь.

– Да как все, – пожал плечами Бучила. Для себя он подметил много важного. И интересного. – Что-то утаил, что-то недоговорил, так бы любой поступил, явись на порог подозрительные обормоты вроде тебя.

– Но при этом любезный и обходительный.

– Это по первости, – хохотнул Рух. – Ближе познакомься, и Живляк, зуб даю, удивит – у каждого колдуна обязательно преогромнейшие проблемы с башкой. Чародейские книги и сраные опыты с магией до добра не доводят. Этот еще ничего, вежливый, добренький, улыбочку приклеил опять же. А я знавал колдуна, который всякого, явившегося на порог, сразу сжигал, настолько опасался за жизненку свою.

– Спаси Господи, – ужаснулся Никанор.

– И помилуй, если есть такая возможность, – кивнул Бучила. – Ну, а теперь чем займемся, святый отче? Ниточка наша оборвалась, новой не видно. Может, по бабам?

– А как же жена моя с дочкой? – поднял тяжелый взгляд Никанор.

– Я тебя обнадеживать не хочу, – сказал Рух. – Легче непорочную шлюху сыскать, чем семейство твое, уж извини за сравнение глупое. Ведь сам понимаешь.

– Понимаю, – вздохнул Никанор. – Но как я без них? А если живы они?

– Если бы да кабы, – передразнил Бучила. По-человечески попа было жаль. Бывает ли страшнее для мужика, чем семью потерять? Почувствовать себя бесполезным, беспомощным, жалким? А потом целую вечность терзать себя вопросом: «Почему они умерли, а ты, сука, жив?» Сходить с ума, жить воспоминаниями и мимолетными вспышками ушедшего счастья. Видеть во сне любимые лица, а потом просыпаться в ледяной пустоте и выть, выть, выть на насмешливо скалящуюся в окошко луну… Когда-то Рух прошел все это и сам.

Никанор молчал, уставившись на размокшую грязь; скуфья, надвинутая на лохматые брови, промокла насквозь, дождевая вода ручейками прочертила осунувшееся лицо и с бороды стекала на грудь.

– Ну ладно, чего стоять? – Рух подтолкнул попа к тарантасу. – Обсушиться надо и горяченького пожрать. Постоялый двор сыщем, а там видно будет, утро вечера мудреней.

Никанор безучастно кивнул и вернулся к повозке. Лошадь печально всхрапнула и поплелась по улочкам затихшего городка в промозглую серость усилившегося дождя. Рух к попу больше не лез, зыркая по сторонам и выискивая, кого бы спросить насчет кабака с нормальной едой и постелями без клопов. Как назло, народишко куда-то попрятался, а единственная встреченная баба шарахнулась в сторону и ушлепала в переулок. А еще говорят, в деревнях людишки дикие…

Впереди, сквозь сырость и хмарь, проступил купол церквушки, и Рух уловил монотонный голос. Улочка вывела к храму посреди крохотной площади, и Бучила увидел с десяток людей, мокнущих под дождем. На паперти стоял сухонький старичок в изодранной рясе, потрясал кулаком и вещал, срываясь и захлебываясь от рвения:

– …сатанинское время настало, воистину сатанинское! Дождь губит посевы, грядет глад великий и мор!

– Глад, глад, – прошелестело меж скорченных и промокших фигур.

– А все по грехам нашим! – закричал старичок. – Забыли Господа, отринули Святое писание, запродались дьяволу! Думали, Бог не увидит? Увидит!

– Увидит, увидит, – зашептали люди.

– Попомните, спасутся лишь праведники! – Старик разошелся нешуточно, спутанные седые патлы налипли на перекошенное лицо.

– Пойду послушаю умного человека, – сказал Рух и выпрыгнул из тарантаса. Никанор поплелся следом, скорчив страдальческую мину.

– Узрите свет истинный! – голосил старик. – Бога в сердце пустите, и будете выведены из тьмы! Сатана близко, оглянитесь и узрите его!

Стоящий перед Бучилой оборванец опасливо обернулся.