– Такие дела, – растерянно сказал дед Николай. – Надо бы схоронить, негоже так-то лежать. А я, хоть и сам одной ногой в могиле, боюсь мертвяков.

– Я приберу. – Анна шагнула к кровати и без усилий подняла иссохшее тело, веса в нем осталось всего ничего. Ошеломленные Татьяна с Ольгой вжались в стену, и она вышла на улицу. Мишка приклеился следом. Анна удалилась шагов на двадцать к березовой роще и опустила покойника в сухую траву.

– Завтра прикопаем, – пояснила она.

– А ты, знать, не боишься покойников? – Пацаненок смотрел уважительно.

– Бояться надо живых, – вздохнула Анна. – Покойников я навидалась, тихие они и вреда никакого.

– Расскажи про покойников.

– Только не на ночь. Матери с сестрой не надо этого знать.

– А завтра расскажешь?

– Утро вечера мудреней. – Анна ласково улыбнулась и подтолкнула мальчишку к избе.

Наскоро погрызли сухарей, запили водой из колодца и улеглись. Татьяна и дети быстро уснули, знамо дело, устали. К Анне сон не шел, она лежала на кровати мертвеца и вглядывалась в кромешную темноту. Темнота густела и переливалась всеми оттенками черноты: темнота дышала, темнота шептала на разные голоса. О прошлом, о будущем, о том, чего и быть не могло. С тех пор, как умерла Великая Мать, Анна начала разговаривать с темнотой. Отныне темнота всегда была с ней. И темнота никогда не врала. Темнота принимала Анну такой, какая она есть. Какой она стала…

Анна поднялась с кровати, послушала мерное дыхание спящих и вышла в зябкую осеннюю ночь. Дед Николай сидел на крыльце, держа топор на коленях и вглядываясь в затянутый клочьями седого тумана, наполненный мраком замерший лес.

– Не спится? – спросил Николай.

– Как и тебе. – Анна присела рядом на холодную, пропитанную влагой ступеньку.

– Я старый.

– Да и я немолодая уже. Мысли всякие лезут.

– Точно, – качнул бородой Николай. – Я вот только и думаю о своих. Как оно дальше-то будет? Я-то ладно, жисть повидал, а внуки?

– Детей жалко, – согласилась Анна. – Мир злой, черствый, жестокий. Портит, извращает и лжет. Не нужен он им. Я защищу их от мира.

– Это как? – насторожился дед Николай.

– Я сделаю так, что они не будут страдать. – Анна приобняла Николая и свободной рукой всадила нож ему под кадык. Старик дернулся и захрипел, выкашливая черную кровь.

– Спи, дедушка, спи. – Анна уложила мертвеца на спину и вернулась в избу. Татьяне снилось худое, Ольга сладко посапывала, Мишка метался и бормотал, кого-то побеждая в честном бою. Господи, такие красивые, такие невинные… Анна полюбовалась спящими и по очереди, в три быстрых удара, вскрыла им глотки. Изба наполнилась будоражащим запахом крови. Знакомым, сладким, кружащим голову. Анна устроилась среди остывающих трупов, свернулась клубком и долго гладила вздутый живот. За окошком шумела на ветру молодая осинка, и в сплетении веток чудилась рогатая тень. Дите требовательно возилось и пиналось, словно у него было множество мягких пупырчатых ног.

– Тихо, миленький, тихо, – приговаривала Анна. – Мама рядом, мама с тобой.

Темнота укутала ласковым одеялом, в крохотной избушке посреди заповедных лесов Анна наконец-то обрела долгожданный покой. Приближалась зима. Анна чувствовала, что скоро родит. Она ждала. Анна припасла для ребенка море нерастраченной любви и тепла. И много, очень много еды…

Год от Рождества Христова 1673-й выдался на редкость небогатым на всякие гадости. Монах, по старой памяти ведущий летописи в отдаленном Спасо-Озерском монастыре, так и записал: «Тишь стояла и спокойствие великое. Снизошла на землю Новгородскую божия благодать…», а потом отложил перо, взял топор и спящими зарубил до смерти настоятеля, дьяка, троих послушников, пятерых чернецов и повесился сам, подарив окрестным крестьянам нежданную передышку от податей и тяжелых работ.

Правда, случалось в тот год и плохое – по весне откуда ни возьмись налетел Гнилой ветер, накрыв три деревни в Белоозерье, превратив людей и скотину в мерзких уродищ. Бунтовали поморы, недовольные введением рыбных паев, налогами и прочими ограничениями исконных свобод. Орали, ругались, грозили переметнуться к шведам, а потом еще и утопили губернатора, вышедшего успокоить народ. Несчастному вспороли брюхо, набили вовнутрь требухи и рыбьих голов и отправили в Новгород. Ждали переговоров. В ответ под Онегой высадился полк морской пехоты при пушках, сплошь головорезы и бывшие каторжники. Поморы разом забыли про переговоры и вольности, присмирели, выдали зачинщиков, поклялись в верности и слезно раскаялись в преступлениях против республики. Обошлось без большой крови, что тоже было необычно по нынешним лихим временам. Голодали снова в тот год. Куда ж без того? Скудные всходы побил внезапный июньский мороз, в июле встала испепеляющая жара, а в августе лили затяжные дожди. Народишко поминал божью волю и дураков, придумавших сажать хлеб в местах, где и крапива дерьмово растет.

В большом мире творились и почудесатее чудеса. В Стокгольмской гавани, в присутствии толпы и самого короля, с помпой спустили на воду новейший линейный корабль «Густав Адольф», трехмачтовую громадину с сотней пушек и экипажем в триста пятьдесят человек. Новый флагман гордо вышел в открытое море, дал приветственный бортовой залп, завалился на противоположный бок и тут же к херам затонул, утащив в пучину половину матросов. Какая-то ошибочка вкралась в мудреные чертежи. С кем не бывает? Над шведами потешались все, кто могли. Новгородские газеты куражились, малюя карикатуры и строча насмешливые стишки. В уличных театрах с превеликим успехом играли пьесу «На дне». Не до веселья было только людям с мозгами в башке. Особенно грустили в новгородском Адмиралтействе, прекрасно понимая, что за первым последуют и другие линейные корабли, которым Новгород сможет противопоставить пяток фрегатов и два стареньких, вросших в доки двухпалубника.