Офицеры, не обращая внимания на них, остановили женщин, с которыми они только что познакомились в кино, и стали с ними болтать. Мужчины прошли несколько вперёд и остановились, дожидаясь, когда их спутницы освободятся. Но Аркадий и его приятель умышленно засыпали шутливыми вопросами обеих женщин и не давали им возможности отойти.

— Мы не знали, что здесь столько хорошеньких женщин, — говорил Аркадий, подрагивая отставленной ногой и похлопывая по ней стеком.

— А вам важно количество? — спросила одна, кокетливо улыбаясь в сторону дожидавшихся мужчин.

— Количество при качестве, — сказал, громко захохотав, спутник Аркадия. — Счастливо оставаться!

— Чем плоха жизнь? — сказал, отойдя от женщин, Аркадий. — Жёны при виде нас, героев, тают, мужья самоотверженно, а может быть, б л а г о р а з у м н о уступают своё место. Что же, у нас может быть человеколюбивое соображение: дать этим провинциалкам возможность хоть раз в жизни пережить яркий момент. В старости будут вспоминать.

— Недели две с этими уездными гусынями можно развлечься, но больше — избави бог, околеешь тут со скуки, — сказал спутник Аркадия.

— А нам больше двух недель и не надо. С провинциалками нужно вести трагически-загадочные разговоры о какой-нибудь похороненной тайне своей души, о неудовлетворённости и в конце концов сказать, что ты, избалованный светом, уже не думал нигде найти того, что затронуло бы твоё окаменевшее сердце, и вдруг здесь-то и нашёл это в лице её… какой-нибудь Агафьи Тихоновны…

— Да, да, — сказал, опять захохотав басом, спутник Аркадия, захватив правый ус в кулак и закручивая его. — Теперь ещё можно упоминать о предчувствии близкой смерти и о тоске на краю могилы по родной душе.

Потом Аркадий пошёл домой.

В первый день, когда он водворился на жительство в квартиру казначея, хозяин, с лысиной во всю голову и в лоснящихся брюках, с растерянной вежливостью одичавшего провинциала потирал руки, в чем-то извиняясь, суетился и поглядывал в сторону комнаты жены, ожидая подмоги.

Аркадий, не слишком стесняя себя ответной вежливостью, поселился у них. На второй вечер он по приглашению хозяйки остался пить чай. Принимая налитый стакан, Аркадий, не стесняясь присутствием мужа, упорно смотрел на казначейшу. И так как он медлил взять из её рук стакан, та невольно подняла свои длинные ресницы и взглянула на него. Аркадий видел, как щёки её покрылись смертельной бледностью. А уходя из дома, он, оглянувшись на окна, заметил, что казначейша стоит за шторой у окна и смотрит ему вслед.

Вернувшись в этот вечер домой, Аркадий увидел свою хозяйку у раскрытого окна, подошёл, положил руки на подоконник и заговорил с ней:

— Вы одна?

— Да… — ответила она.

— Вы знаете, я избалованный светом и в то же время самый одинокий человек, не находящий удовлетворения ни в жизни, ни в людях. Очевидно, я умру старым холостяком, потому что ни одна женщина не привлекала моего внимания, — говорил Аркадий, стоя в фуражке и кителе перед окном. — Меня гложет сейчас какая-то необъяснимая тоска, быть может, близкое предчувствие смерти… не знаю, но в такие минуты моё одиночество мучительно.

Он снял фуражку, положил голову на руки и некоторое время молчал. Через минуту он почувствовал, как робкая рука женщины погладила его волосы.

Как бы не придавая этому значения, как чему-то вполне естественному, Аркадий продолжал, подняв голову:

— Но когда я в первый раз увидел ваши глаза (это было во второй вечер за чаем), у меня мелькнула странная, быть может, глупая и сентиментальная мысль… Мне стыдно даже её высказать…

— Какая? — спросила едва слышно казначейша, — скажите мне…

— У меня мелькнула мысль, что вы, может быть, будете последней женщиной, перед которой моё чёрствое, равнодушное сердце раскроется на краю г р о б а, потому что через какой-нибудь месяц это так и будет…

Казначейша испуганно схватила его руку и с порывом прижала к груди, как бы умоляя не говорить таких вещей.

Аркадий сказал ещё несколько слов, потом, торопливо отстёгивая на ходу шашку, прошёл в дом и, войдя в комнату хозяйки, подошёл к ней вплотную. Она подняла на него глаза и бессильно прислонилась головой к холодным пуговицам его кителя.

Аркадий поднял её на руки и отнёс на супружескую постель.

Через час, ложась спать в своей комнате, он услышал звонок казначея и, усмехнувшись, погасил лампу.

Но эта наивная и скромная провинциалка проявляла потом столько трогательной любви, окружила его таким поклонением, что готова была всякую минуту пренебречь и своим положением, и мнением общества. Она была горда тем, что дарила свою любовь необыкновенному человеку, герою, который, быть может, скоро пойдёт на смерть и кончит жизнь с её именем на устах. Через две недели, когда полк выступал из города, Аркадий из чувства молодеческого приличия перед товарищами хоть и рассказал о своём романе с циничной и откровенной бесцеремонностью, всё же он долго помнил эту женщину, которая с такой любовью и без всяких претензий отдала ему своё тело и душу.