— А я удивляюсь тебе, как до твоего сознания не дойдёт мысль, что философствовать тут и возмущаться — самое бесполезное дело, — сказал Черняк.

— Я знаю, что скажешь: нужно действие.

— Нет, не скажу, — спокойно проговорил Черняк, — потому что сейчас и действие ни к чему не приведёт.

— Так что ж тогда нужно?

— Ничего не нужно, а главное — не выражать своих высоких чувств, потому что обстановка совершенно неподходящая. А ты приучишь всех к своему возвышенному брюзжанью, и на твои слова не обратят никакого внимания даже тогда, когда они могли бы сыграть известную роль. Тебе нужно отучиться мыслить на интеллигентский лад.

— Как это? — спросил Савушка.

— Так. Интеллигент всегда хватается за самые высокие принципы, их масштабом измеряет низкую действительность и, в бессилии махнув рукой, останавливается на этом.

Савушка уныло молчал и только ёжился шеей, куда затекал дождь.

Они шли по лесу. Узкая лесная дорога была плотно уложена опавшими дубовыми листьями, по которым скользила нога. Всё кругом было мокро: чёрные стволы дубов, спутанная осенняя трава. Мелкий дождь беззвучно сеялся на землю, и по опавшим листьям шлёпали крупные капли, набиравшиеся на ветках. В глубине леса, меж обнажённых деревьев, от земли поднимался туман, в котором неясно чернели деревья.

Савушка смотрел на этот мокрый осенний лес, и у него было чувство тупого отчаяния и безысходности.

Но когда лес кончился и неожиданно выглянуло солнце, идти сразу стало легче и веселей. Впереди на далёком горизонте показались синевшие горы, желтели дальние леса, и над блещущим от осенней росы лугом красиво зарождались молочно-белыми облачками разрывы шрапнелей. Доносились гулкие удары где-то скрытых орудий, и виднелись чуть улавливаемые глазом цепи маленьких человечков, перебегавших по солнечному полю. По ним сейчас же открывали огонь из орудий.

Людей вдруг охватила праздничная бодрость и жадный интерес. Савушка уже с нервно приподнятым любопытством смотрел вдаль и возбуждённо оглядывался на соседей.

Черняк посмотрел на его повеселевшее лицо, на котором уже не было и следа прежнего уныния, и сказал:

— Как немного человеку нужно…

— Ты про что? — спросил Савушка, рассеянно оглянувшись на него.

— Так, между прочим.

По перелескам весело трещали ружейные выстрелы и, нарушая их торопливый ритм, выделялись более редкие и мощные удары поднявших кверху жерла орудий, спрятавшихся сзади за горкой.

Поле внизу привычно блестело утренней росой, как будто то, что на нём совершалось, не имело к нему никакого отношения.

Оттуда на двуколках везли непрерывной вереницей людей с бледными, землистыми лицами и окровавленными головами.

А навстречу им, отбивая шаг, двигались новые колонны штыков, изгибавшиеся в сторону, когда обходили встречные телеги.

— Много е г о там?

— На всех хватит, — отвечали раненые.

Когда на землю спустилась ночь и затихли дальние выстрелы, полк, не участвовавший в бою, расположился на ночлег в полуразрушенной польской деревне.

В халупе, где поместились Савушка с Черняком, было тесно и душно.

— Выйдем на двор, — сказал Черняк.

Они вышли. В полумраке мелькали тени солдат, тащивших охапки соломы, какие-то мешки, и вслед им слышались бабий вой и причитания.

Лагерь был похож на бесконечный цыганский табор с огнями костров, криками и говором тысячной толпы.

Вся деревня была заставлена двуколками, лошадьми, орудиями.

— Откуда вы, что вы тут заполонили всё? — спрашивали вновь подходящие.

— А вы откуда? Что это, всех сюда принялись сгонять! — отвечали из темноты. — Прямо, как чёрт догадал — все в одно место сбились.

Около костра, разведённого из палочек сломанного балясинка, сидели несколько солдат, одетых в австрийские одеяла, и пили чай, обмакивая куски хлеба в кружки.

Черняк подошёл к ним ближе и прислушался к их разговору.

— Значит, правда, что разбили? — спросил, усаживаясь около костра с кружкой в руках, солдат с завязанным глазом.

Сначала никто ничего не ответил. Потом широкоплечий солдат, пивший, обжигаясь, из кружки чай, сказал:

— Вдрызг!.. У Равы Русской, говорят, тысяч тысяч пленных взяли. Сколько добычи всякой досталось. Ружей — тыщи, муки, клади всякой. Только пожгли всё, потому, перевозить не на чем.

— Пожгли? — с жадным сожалением воскликнул солдат с завязанным глазом. — А ежели бы разделить всем промеж солдат?

— Что ж ты, обвешаешься баранками и будешь ходить? — недовольно ответил широкоплечий солдат. Он подпихнул концы обгоревших сухих палок в огонь и загородился рукавом от дыма.

— А рыхлый народ, даже бить жалко, — проговорил до этого молчаливый рослый солдат. — Спервоначалу, как распалишься, — ничего, или когда издалека стреляешь. А потом поглядишь вблизи — череп прикладом проломлен, а он ещё одним здоровым глазом глядит на тебя, ну, прямо сил нет! Человек ведь…