Теперь наступил черед пленника, которого так крепко пришпилили к земле, что он был не в состоянии даже шевельнуться. Ему оставалось разве что дышать — да и то с трудом, поскольку грудь его стягивала целая сеть веревок. Затем Халиска взял палочку и, обмакнув ее в черную патоку, прочертил ею дорожку от муравейника до самой головы пленника. Лицо его он также обмазал сладкой массой.

Встав рядом, Халиска сказал:

— Они уже близко. Это рыжие муравьи. Только что я скормил им мышку, чем здорово раздразнил их аппетит. Ты бы только глянул, как они двигаются — словно жирный след по бумаге от толстенного красного пера. Так выглядят со стороны, но намерения у них далеко не столь мирные. Они облепят твое лицо. Начнут пожирать сначала мягкие ткани — муравьи в этом знают толк. А самое мягкое — это губы и глаза… Но еще не поздно, их можно остановить, стоит только выкрикнуть правду. Прокричи, что ты и есть Матео Рубрис, и мы позаботимся, чтобы ты умер достойной смертью.

В следующий момент полчища муравьев добрались до лица разбойника и рыжая масса закишела на нем.

Возбужденный Халиска с наслаждением наблюдал, как широко открылся рот истязаемого. Но не успел он выкрикнуть хотя бы слово, как муравьи тут же ринулись внутрь. Несчастный принялся выплевывать их вместе с собственной кровью. Теперь он был не в состоянии даже кричать! Его лицо превратилось в живую красную маску.

Халиска разочарованно облил лицо пленника уксусом, и насекомые расползлись в стороны. Потом он перерезал веревки, и пленника увели обратно в камеру.

А Халиска так и остался стоять в задумчивости на месте экзекуции. Положим, он подождал бы еще немного… Пока муравьи не выели бы глаза…

Жандарм передернул плечами.

Внезапно он почувствовал нечто вроде укола в тыльную сторону ладони. Удивленно опустив глаза, Халиска увидел большого рыжего муравья, которому удалось взобраться по его мундиру. Вместо того чтобы сбить насекомое щелчком на землю, жандарм поднял руку к лицу, чтобы рассмотреть атаковавшего его смельчака. Крохотное создание глубоко вцепилось в плоть ужасающего вида челюстями. Боль напоминала укус шершня, только бесконечно долгий. На коже выступила капелька крови.

Жандарм взял насекомое за спинку и попытался отодрать его от себя. Но оно так крепко вцепилось челюстями в кожу, что вместе с извивающимся муравьем едва не вырвался маленький клочок плоти.

Халиска смотрел, как по его руке тонкой струйкой стекает кровь. Потом рассмеялся.

Вместо того чтобы раздавить муравья, он отнес его к гнезду и осторожно опустил прямо на муравейник.

Перед тем как уйти, потопал ногами, пытаясь стряхнуть с себя мелких зловредных насекомых, которые могли остаться на его обуви. Жандарм все еще посмеивался, не переставая удивляться загадкам матушки-природы.

Когда он вернулся в тюрьму, ему доложили, что в город прибыл сам благочестивый епископ Эмилиано в сопровождении монаха-великана, брата Паскуаля. Халиска поспешил в город и нашел епископа не в церкви или одном из богатых домов, а в хижине пеона, где тот причащал прикованную к постели старуху.

Жандарм решил дождаться, когда святой отец покинет темное и убогое жилище, окруженное толпой любопытных и жадных до всяких чудес пеонов, мужчин, женщин и детей. Наконец епископ вышел на солнце, осветившее его бескровное лицо, исполненное боли и сострадания. Он устал. Тело его так износилось и обветшало от времени, что казалось, плоть сама собой вот-вот отпадет от костей, однако этот человек еще находил в себе силы улыбаться. Здоровенный монах, брат Паскуаль, раскинув огромные ручищи, осторожно отодвинул от него толпу.

Халиска приблизился к епископу и склонил колено. Получив благословение, сказал:

— Ваше святейшество, у меня в тюрьме находится человек, который — я почти уверен — является Матео Рубрисом. Я знаю, что вам приходилось встречаться с ним. Не могли бы вы взглянуть на него?

— Что он собой представляет? — поинтересовался святой отец.

— Приземистый, плечи как у атлета, некрасивое и грубое лицо, медвежья походка. На вид посильнее вас.

— Брат Паскуаль ближе меня знаком с Матео Рубрисом, — немного помолчав, произнес епископ. — Поставьте вашего подозреваемого в один ряд с другими людьми и посмотрите, опознает ли его монах.

Халиска поспешил обратно в тюрьму, а брат Паскуаль так и остался стоять на месте с безвольно опущенными руками, беспомощно взирая на епископа.

— Что я должен делать? — растерянно спросил он.

— Делай то, что велит тебе долг перед Отцом Небесным.

И епископ пошел прочь, оставив монаха все так же растерянно смотреть вслед его удаляющейся мантии, словно он надеялся получить от ее развевающихся складок ответ.

Постояв несколько минут в замешательстве, брат Паскуаль маленькими, семенящими шажками направился в тюрьму. Однако его шаг постепенно становился все шире и шире, пока наконец он не зашагал своей обычной размашистой походкой, с силой вонзая в землю посох.

Прибыв на тюремный двор, монах обнаружил, что там выстроили в шеренгу не меньше дюжины мужчин самого разного роста и телосложения. Среди них он увидел одного, с могучей, приземистой фигурой. Лицо пленника покрывали красные пятна, губы страшно распухли, а глаза, странно перекошенные, постоянно моргали.

Монах прошелся вдоль шеренги. Потом, отступив немного назад, снова стал приглядываться к стоявшим.

— Ну, что, — нетерпеливо спросил Халиска, — вы его опознали? Есть среди них Рубрис?