Я присела рядом с ним на корточки. Цезарь выглядел получше, чем во время нашей последней встречи, ребра больше не выступали. Будка, хотя и не поражала изяществом, была вполне удобной, а длинная цепь позволяла пленнику двигаться.

— Какая умильная картинка! — протянул Смит, пренебрежительно глядя на нас. — Сейчас разрыдаюсь.

— Всегда говорила, что нельзя доверять человеку, который не любит собак, — заметила я, проверяя уши Цезаря.

— Лично я предпочитаю кошек.

— Ох, только не лгите. У любителей кошек, как всем известно, хватает положительных качеств.

Цезарь успокоился, положил голову мне на колени и вывалил язык. Он выглядел по-настоящему счастливым. Почесывая ему за ушами, я осмотрелась.

Небольшой, мощенный булыжником дворик, кое-где поросший травой, со всех сторон окружали высокие кирпичные стены. У дальней стены находилось небольшое здание. Его уже как минимум лет пятьдесят не красили, но выглядело строение прочным. Единственная дверь казалась на редкость крепкой, а окна были плотно закрыты ставнями.

Может, это один из трюков Смита? Цезарь на цепи перед зданием таинственного вида... Невольно подумаешь, что в домишке есть что-то этакое... что-то, не предназначенное для моих глаз. Или же, напротив, коварный Смит хотел отвлечь меня, пустить по ложному следу. А еще... а еще с него вполне станется внушить мне, что домик этот — ложный след, когда на самом деле... У этого человека такой извращенный ум!

Решено, непременно обследую здание. Но не сейчас, разумеется, не на глазах у Смита. Я неохотно оторвала глаза от замка на двери и встала. Признаться, это было нелегко, ибо Цезарь не желал отпускать меня, а обходительный джентльмен и не подумал помочь. Осознав, что я ухожу, Цезарь жалобно взвыл. Сцепив зубы, я выскочила за ворота, слыша, как во дворе скрежещет о булыжники будка, — бедный пес рвался следом.

— Цезаря нужно выгуливать! — воскликнула я с негодованием, замедляя шаг. — Почему вы не даете ему побегать? Ведь поместье огорожено.

— Можешь приходить сюда дважды в день и выгуливать сколько заблагорассудится, — сказал Смит. — Будет полезно для вас обоих.

— Идите к черту! — буркнула я.

— И пойду. А тебе советую пойти принять ванну. От тебя несет, как от Цезаря.

— Если бы этот запах мог вас отпугивать, я пользовалась бы им вместо духов, — парировала я, придвигаясь поближе к грубияну.

Смит улыбнулся и, насвистывая, двинулся прочь.

Я проводила его взглядом. Ну и тип! Ах, как было бы хорошо принять сейчас душ... но не стану же я следовать советам этого исчадия ада! Вздохнув, я поплелась к гаражу. Два человека по-прежнему начищали «роллс-ройс», но Бруно среди них не было.

Я отыскала неподалеку розарий, надеясь, что если погулять среди цветов, то аромат роз отобьет запах псины. Увы! Наивная надежда. Интересно, почему это Смит так внезапно ретировался? И почему он оставил меня именно в этой части поместья? И куда подевался Бруно? И что все это значит?.. Вопросы, одни вопросы...

От чертовых роз не было никакого проку, поэтому, презрев аромат, который источал мой наряд, я решительно двинулась в ту часть парка, где еще не бывала. Там находился один из самых больших фонтанов, которые мне доводилось видеть. В воздух на немыслимую высоту взлетали сверкающие брызги, вода струилась по мраморным телам затейливой скульптурной группы: нимфы и водяные боги сплелись в клубок, занимаясь явно чем-то непотребным. Вволю налюбовавшись фонтаном, я огляделась. Позади олеандровой изгороди виднелись какие-то стены. Стараясь не шуметь, я протиснулась сквозь кусты и внимательно изучила строение. Понятно... Не иначе как студия Луиджи.

Это было на редкость невзрачное сооружение — не слишком подходящее для наследника всего того великолепия, которое мне довелось лицезреть. Низенькое кирпичное здание, наверняка бывший сарай, где прежде хранили лопаты и грабли. Часть кровли заменили стеклянной крышей — надобности художника диктовали свои условия, — но на этом обновление и закончилось.

Дверь была открыта. Да и как же иначе — солнце беспрепятственно шпарит через стеклянную крышу, и внутри мастерской, должно быть, жарко, как в духовом шкафу. Луиджи трудился. Торс его был обнажен, заляпанные краской джинсы сползли на узкие мальчишечьи бедра. С минуту я с интересом рассматривала загорелую спину, столь же гибкую и мускулистую, как у атлетов Лисиппа. Странно, почему при такой жаре не плывут краски. Переведя взгляд на холст, над которым колдовал Луиджи, я поняла, что это не имеет значения. Все равно никто не заметил бы разницы.

Я кашлянула и вежливо шаркнула ногой. Луиджи стремительно обернулся. В зубах у него была зажата кисть, лицо все в точках охры и ультрамарина. Именно эти кричащие цвета, должна с прискорбием сообщить, и доминировали на холсте. Не знаю, что еще можно сказать о картине Луиджи. Я в таком искусстве ничего не смыслю. Мешанина красного и синего самых неприятных оттенков. Жуть...

Впрочем, сам Луиджи выглядел куда привлекательнее. Он вытащил из зубов кисть и без улыбки посмотрел на меня:

— Вы пришли. Я думал, вы забыли про свое обещание.