После обеда мы с княгиней Кончини и Пьетро отправились осматривать коллекцию редкого фарфора. Бьянка готовила к изданию альбом, посвященный фарфоровым изделиям, хранящимся в частных европейских коллекциях, и хотела выбрать, какие из экспонатов Пьетро включить в книгу. Надо сказать, что в фарфоре я практически ничего не смыслю, да и не имею такого желания. На блюда изумительной красоты, которые показывал нам Пьетро, и впрямь стоило взглянуть, но разговор хозяина и Бьянки был мне совершенно непонятен. Так что, налюбовавшись вдоволь, я извинилась и направилась к себе в комнату.

Дождь за окном хлестал нешуточный, его монотонный шелест навевал дрему. Я прилегла на кровать и не заметила, как вскоре уснула.

В то, что сны — это посланцы из мира сверхъестественного, я не верю, но думаю, что сновидения могут помочь проанализировать неосознанные тревоги. В тот день мне приснился весьма необычный сон. Он был посвящен искусству: эротические рисунки Рафаэля, «Пиета» Микеланджело, греческие статуи в зале Пьетро — и все вымазано красной и лазурной краской, словно взятой с жутковатых полотен Луиджи...

Когда я проснулась, дождь все еще нудно моросил, с балкона доносился перестук капель. Какое-то время я лежала, вглядываясь в серые сумерки и пытаясь понять, что же меня так гнетет.

Очевидно, тревога как-то связана с Луиджи и его студией. Эти кипы рисунков, набросков, акварелей... Мальчик экспериментировал с различной художественной техникой. Но почему он не попробовал себя в скульптуре?

Имелось несколько разумных объяснений. Возможно, Луиджи просто не умеет работать с объемными вещами. И все же в некоторых набросках, которые я видела днем сквозь пелену пота, было нечто такое...

Нет, никакой гипотезы у меня не возникло, пока лишь бесформенное, неправдоподобное подозрение. Но я знала, что его нужно проверить, причем немедленно. Соскочив с кровати, я прихватила плащ и уже находилась у двери, когда взгляд упал на часы, стоящие на туалетном столике. Половина пятого. Пора звонить в Мюнхен.

Трубку взяла Герда, секретарша Шмидта. Пришлось несколько минут посплетничать с ней, прежде чем она соединила меня с шефом. Герда — самая ужасная болтунья на свете, но она славная девушка, и обижать ее не хотелось. И все же я с трудом сохраняла невозмутимость, тревога снедала меня все сильней. Я напоминала себе собаку, на которую напали полчища блох. Меня, правда, терзали не насекомые, а подозрения, заставляя в нетерпении приплясывать на месте. На какую-то долю секунды даже захотелось придушить ни в чем не повинную Герду, но наконец трубка перекочевала к Шмидту.

— По-моему, я кое на что набрела! — выпалила я, не дав ему и рот раскрыть. — Нет, пока не могу ничего сказать, всего лишь подозрения. Но если моя догадка подтвердится, я вам перезвоню! Если сегодня от меня сообщений не будет, значит, я обманулась, но завтра позвоню как обычно.

Старину Шмидта, разумеется, переполняли вопросы, однако я быстро пресекла его восторженный лепет. У меня не было времени. Если к коктейлю не объявлюсь в гостиной, меня могут начать искать, а мне не терпелось проверить свою безумную догадку, и сейчас — самый удобный момент! Дождь загнал всех в дом, и другого такого случая может не представиться...

Дверь студии Луиджи была закрыта, но не заперта. Я нажала на ручку, и дверь легко подалась. Оказавшись внутри, я смахнула с лица капли и осмотрелась в поисках выключателя.

В синеватом сиянии флюоресцентных ламп студия выглядела холодной и неуютной, напоминая мансарду голодающего студента-художника. Возвышение для натурщика покрывал потертый, пыльный бархат, стулья имели такой вид, будто их жевала гигантская собака. Дождь барабанил по стеклянной крыше, словно ведя в бой незримых воинов.

Я вытащила несколько холстов, стоявших на стеллажах вдоль стены. Луиджи прошел в своем творчестве несколько «периодов». Как и у Пикассо, у него был голубой период. Как его знаменитый тезка Караваджо, он экспериментировал со светотенью. Юноша испробовал пуантилизм и кубизм, подражал Ван Гогу, смешивая мастихином множество красок. Эта странная подборка доказывала, что мальчик способен рисовать в любом стиле, но она также доказывала, что он настоящий одержимый. Так почему же Луиджи не попробовал силы в скульптуре?

На длинном столе у окна лежала всякая всячина: тюбики с краской, склянка со скипидаром, банки с льняным маслом, заляпанные краской тряпки... и папка с этюдами. Стеклянную крышу прорезала вспышка молнии, но я отмахнулась от стихии, как от назойливой мухи.

Этюды...

Наброски были плохи, в этом не оставалось никаких сомнений. И все же в них сквозило что-то неуловимое...

Я долго вглядывалась в рисунки, перебирала этюды, рассматривала любительские изображения людских голов, животных, частей тела и лишь спустя какое-то время поняла, в чем дело... Луиджи имел плохое представление об анатомии, он не владел ни композицией, ни формой — это бросалось в глаза. И тем не менее... И тем не менее один рисунок был восхитителен! Женская головка, нарисованная карандашом... Прекрасный, точный рисунок, сделанный твердой рукой мастера.