— Люди из «Свит Уотера»? — небрежно спросила она, внимательно разглядывая его.

Он остановился, почувствовав ловушку.

— Куда ты хочешь заманить меня, прокурор? — предупреждающе проворчал он. Медленно, обманчиво ленивой походкой он двинулся к ней, тяжелый взгляд прятался за дьявольской улыбкой. — В какую игру ты играешь, 'tite chatte?

Лорел сжала пальцами полотно юбки и, бесстрастно глядя прямо ему в лицо, ответила:

— Я не играю в карты. Джек надрывно засмеялся:

— Ты адвокат. Тебя учили играть в карты. Не пытайся дурачить меня, сладкая. Сейчас ты столкнулась с большой акулой. Я ведь знаю каждый трюк.

Он подошел к ней вплотную, наклонившись так, что лица их почти соприкасались.

— Почему ты просто не спросила меня? — низкий голос резанул слух.

— Ты убил ее, Джек? Ты убил свою жену? — Она тяжело глотнула, поставив на кон свое сердце. — Ты сделал это?

— Да.

Она быстро моргнула, как будто боялась оторвать от него взгляд, даже на долю секунды. Но опа смело вынесла все это до конца. Она ждала, что что-то произойдет, что-то смягчит жестокость правды. И его сердце болезненно сжалось при этой мысли.

— Я говорил тебе, что я нехороший, ангел, — сказал он, отступив от нее на шаг. — Ты знаешь, кровь говорит за себя. Старый Блэкки, он всегда говорил мне, что ничего хорошего из меня не выйдет. Мне нужно было примириться с этим. Я бы не причинил так много горя стольким людям.

Он погрузился в свое прошлое, такое же темное, как и река. Подошел к окну и стал смотреть в темноту. Опять поднялся ветер, и ветви деревьев перешептывались, передавая друг другу, что с залива опять подступает шторм. Вдалеке вспыхнула молния, чётко отлив в оконном проеме его соколиный профиль.

Лорел направилась к нему, чувствуя, что ее как будто тащат на буксире. Ей следовало бы уйти. Независимо от того, что она ожидала услышать от него, он приносил беду.

У нее даже были причины бояться его. Его темные секреты, его двойственность и такой же переменчивый характер, как погода в Атчафалайе. Но она сделала шаг к нему, затем еще один, сердце забилось, как барабан. Вопрос вырвался сам собой:

— Как ее звали?

— Эвангелина, — прошептал он.

От звука гровла стекла зазвенели в окнах, пошел дождь, и воздух наполнился прохладным, сладким ароматом зелени.

— Эви, хорошенькая, как лилия, хрупкая, как тончайшее стекло, — мягко сказал он. — Она тоже была моей добычей. Как дом, как «порш», как ботинки из крокодиловой кожи и костюмы из Италии. — Он повесил голову, как будто все еще не мог поверить в ее смерть. — Она была превосходной женой какое-то время. Ужины, коктейли. Она гладила мои рубашки и подавала кофе.

Лорел была поражена потоком его слов, эта женщина жила вместе с ним, делила с ним ложе, знала все его привычки и причуды. Но она ушла из жизни, ушла навсегда.

— Что же произошло?

— Она хотела жить со мной. Я любил свою работу. Мне нравилась игра, вызов, порыв. Каждый день я приходил домой не раньше одиннадцати, а то и двенадцати часов ночи или даже позднее. Работа была всем для меня.

Эви начала говорить мне, что она несчастна, что она так не может жить. Я думал, что она показывает характер, эгоистична, — наказывает меня за то, что я так много работал, чтобы дать ей возможность иметь все ее чудесные вещи.

Сожаление жгло его горло, как кислота, пряталась за печальными глазами. Он сжал зубы, чтобы справиться с этим, чтобы миновать это.

— Разразился первый скандал, связанный со «Свит Уотером», и я работал как сумасшедший, чтобы спасти компанию. У меня едва ли было время поесть и побриться.

Когда эти сцены возникали в его памяти, он преображался. Чувства безудержно бежали вперед, уже зная конец, разрываемые между желанием защитить и наказать себя. Он тяжело дышал, сжав в кулак тонкое старинное кружево занавески.

— Однажды я пришел домой в ужасном настроении. Было два часа ночи. Я не ел весь день. В кухне я ничего не нашел. Я пошел искать Эви, решив поссориться. Нашел ее лежащей в ванне. Она перерезала себе вены.

— О Боже, Джек! — Лорел прижала руки к губам, чтобы сдержать крик, и слезы струились по ее лицу. Сквозь их пелену она видела, как Джек согнулся под грузом своей вины. Широкие плечи были скованы этим горем и сильно дрожали. В мягком свете она видела его лицо, дрожащий подбородок, сведенный судорогой рот.

— Записка, которую она оставила, была полна извинений, — хриплым, вибрирующим голосом сказал он. Прокашлявшись и выдавив горькую улыбку, он произнес: — «Мне жаль, что не смогла сделать так, чтобы ты меня любил, Джек. Мне жаль, что я не смогла сделать так, чтобы я была нужна тебе». Извинялась, что принесла неудобства. Я думаю, что она это сделала в ванной, чтобы не перепачкать квартиру.