Стараясь походить на Ковенанта, она сказала:

— Хорошо. Я поняла вас. — Ей стоило огромного усилия воли поднять голову и встретиться глазами с Великанами, но она заставила себя продолжать: — Я вижу, что корабль сейчас слишком уязвим. И вряд ли мы принесём много пользы Стране, если затонем или умрём от голода, упорно следуя курсу. Я думаю, нам стоит идти в Бхратхайрайн-порт.

Секунду Великаны молча разглядывали её, словно ожидали услышать совсем другой ответ. И вдруг уголки губ Красавчика задрожали, и он, не выдержав, прыснул:

— Беру вас всех в свидетели, Великаны! Разве я не говорил вам, и не раз, что она верно Избранная!

Он вскочил и, в порыве радости чмокнув руку жены, вылетел из каюты, словно весёлый ураган.

Впервые за всё время их знакомства Линден увидела, что в глазах Первой стоят слезы. Великанша мягко положила руку ей на плечо, словно благодаря её и, прося прощения, а затем обернулась к капитану и хрипло сказала:

— Надеюсь, что мы услышим песню, которая сейчас родилась в сердце Красавчика.

И выбежала из каюты, чтобы скрыть от всех свои слезы. И без того круглое лицо Яростного Шторма расплылось от удовольствия. Она тут же прихватила один из свитков и поспешила на мостик, чтобы дать якорь-мастеру указания по поводу изменения курса.

В каюте остались лишь Линден и капитан.

— Линден Эвери. Избранная… — Казалось, Хоннинскрю и сам не был уверен в том, как надлежит к ней обращаться. Он заметил свою нерешительность, и на его лице мелькнула смущённая усмешка. Но тут же он снова стал торжественно серьёзен. — Я не особо разбираюсь в таких материях, как Поиск или рана Страны. Многое мне просто неясно. Тайна Глаза Земли моего брата лишь наполняет скорбью моё сердце, но я ничего в этом не понимаю. Перемены, произошедшие с элохимами, и присутствие среди нас Финдейла… — Он растерянно развёл руками. — Но Друг Великанов Ковенант убедил нас в том, что несёт великий груз ответственности за всю кровь, которая пролита в Стране. И что ты поддерживаешь его и разделяешь с ним тяжесть его ноши. Разделяешь, и более того… Ты ведёшь себя так, словно тоже взяла на себя полную ответственность. По правде говоря, я и не знал, что ты сделана из такого камня. Избранная, я благодарен тебе за ту передышку, которую ты даёшь нам. Я благодарю тебя от своего имени и от имени «Звёздной Геммы», которую люблю больше жизни и буду счастлив видеть восстановленной. — Он в волнении сжал кулаки, словно вспомнил удары, которые наносил кораблю, когда рубил грот-мачту. — Я благодарю тебя также и от имени моего брата — Троса-Морского Мечтателя. У меня на сердце становится легче, когда я думаю, что он получит небольшую передышку. Хоть я и боюсь, что мы никогда не найдём средства исцелить его, любая отсрочка, которая может дать ему хоть немного передохнуть, для него только во благо.

— Хоннинскрю… — начала Линден и замолкла, не зная, что ответить. Она не заслуживала его благодарности. И ничем не могла умерить его боль за брата. Глядя на капитана, она подумала, что все его опасения по поводу бхратхайров перевешивают страстное желание дать отдых Мечтателю. О нём он заботился даже больше, чем о судне.

Его внутренний разлад делал любой ответ Линден — будь то объяснение, почему она приняла решение, либо же просто формальное принятие его благодарности — бессмысленным. Поэтому она просто поделилась с Великаном тем, что поняла сама:

— Он боится Первого Дерева. Он думает, что там может произойти что-то ужасное. Но почему — я не знаю.

Хоннинскрю задумчиво кивнул. Он смотрел сквозь неё, словно забыл об её присутствии, и, будто размышляя вслух, пробормотал:

— Он не может говорить не потому, что потерял голос. Он нем потому, что Глаз Земли невозможно выразить словами. Он в состоянии донести до нас, что нас ждёт опасность. Но у этой опасности нет имени в человеческом языке.

Линден поняла, что сейчас её присутствие здесь только мешает. Раз уж она ничем не может утешить, то лучше оставить его наедине со своим горем. И она тихо вышла из каюты. Капитан, похоже, этого не заметил.

«Звёздной Гемме» понадобилось два дня, чтобы подойти к берегам Бхратхайрайнии, но так как по пути ей пришлось бороться с переменами ветра и отклониться от курса, то Бхратхайрайн-порт они увидели лишь на рассвете третьего дня.

Холод северной осени остался позади, и теперь жаркий сухой воздух мало напоминал о том, что приближается зима. Солнце палило настолько сильно, что Линден постоянно изнемогала от жажды и чувствовала, что кожа на лице слегка обгорела. Даже сквозь туфли она ощущала, как раскалилась каменная палуба. Паруса, истрёпанные непогодой, на фоне сверкающего моря и ослепительно лазурного неба казались грязно-серыми тряпками. Лишь иногда щеки Линден касалось влажное дуновение — это одинокие облака высоко наверху проливались дождём, но он испарялся задолго до того, как достигал корабля, и потому не приносил никакого облегчения.

Первый раз, взглянув на берег в нескольких лигах восточнее Бхратхайрайн-порта накануне их прихода в гавань, Линден увидела лишь гряду невысоких скал и глинистых холмов. Они выбеливались и иссушались на протяжении стольких тысячелетий, и казалось, только сонное оцепенение удерживало их от того, чтобы растаять в дымке и испариться под жарким солнцем. Все живое давно исчезло из этого безрадостного края. Закатное солнце раскрасило скалы тревожно алым и угрюмо охряным цветом, как бы подчёркивая их дикий и негостеприимный характер.

Всю ночь корабль шёл вдоль неприветливого берега, и по мере продвижения линия побережья снижалась и сглаживалась. С рассветом «Гемма» подняла все оставшиеся паруса. Стоя рядом с Красавчиком на носу, Линден увидела в медленно приближающейся гряде утёсов небольшой проход, словно там находился каньон или устье реки. Но вдоль стен каньона тянулись рукотворные стены в тридцать, а то и сорок футов вышиной. Они были выстроены из того же выбеленного камня. У входа в каньон возвышались две сторожевые башни. Они были похожи на клыки, которыми ощерился мертвенный череп берега.