— Вы можете сообщить о машине его семье, — строго говорит она, давая понять, что мы можем уйти. Капитан согласно кивает головой и пятится к двери.

Он явно побаивается эту особу. Мы идем следом. Ах, как хочется провести обыск на этой даче, как много интересного мы могли бы здесь найти. Но это уже полная фантастика. Во-первых, нам никто не разрешит. Во-вторых, на это нужна санкция прокурора, который ее не даст, а если и даст, то пришлет своих сотрудников.

Спецназовцы не проводят обысков на правительственных дачах, за исключением тех случаев, когда этого хочет само правительство. И наконец, в-третьих, нам нельзя долго задерживаться в этом доме и нужно побыстрее все рассказать в группе. Мы выходим к машине.

— Вы уезжайте, — строго говорит капитан, — я останусь здесь.

И он садится за руль, и мы доезжаем до поворота. Когда машина уже не видна с дачи. Ион останавливает автомобиль и спрашивает:

— Ты что-нибудь понял?

— Только то, что его убили.

— Нет, я про слова Михалыча. Он говорил, что все было разыграно специально. Специально для того, чтобы мы попались на какую-то уловку. Эта смерть очень похожа на такую уловку. Внешне он как будто получил инфаркт, но на самом деле ему ввели какое-то лекарство. Учитывая, что он занимает очень большой пост, медикам могли не разрешить делать вскрытие родственники умершего.

Тогда убийцы принесли его в спальную комнату и положили таким образом, чтобы, перевернув Липатова на спину, любой дилетант, даже начинающий следователь, сразу бы обнаружил синяки на правой руке и места от укола. Зачем нужно было так сжимать ему руку? И самое главное, почему они не застегнули рубашку на его запястье, словно подчеркивая его насильственную смерть.

— Ты становишься детективом, — пошутил я, но Петрашку отмахнулся.

— Какой, к черту, детектив, — в сердцах сказал он, — Михалыч прав, Никита, нас явно кто-то использует. Кто-то постоянно нас опережает. — Он посмотрел на меня:

— Нужно вернуться на дачу.

— Это опасно, — покачал я головой, — сейчас там будет много людей, и нас могут засечь.

— В любом случае нужно попытаться, — задумчиво сказал он, — я должен постараться попасть в его кабинет. Он, наверно, на первом этаже.

— А если на втором?

— Не знаю. Но попытаться стоит. Ты жди здесь. Сиди в машине и жди. Я постараюсь быстро вернуться.

Ион вышел из автомобиля и углубился в лесной массив. Я пересел за руль.

Ион прав, происходит нечто непонятное. Почему все события завязаны на нашей группе? Какие деньги должен был получить Коробков от Скрибенко? Для чего? Я чувствовал, как начинает болеть голова. Этот день мы запомним на всю жизнь.

Правильно говорят, понедельник день тяжелый. Ион отсутствовал уже около пятнадцати минут, и когда я решил идти ему на помощь, то увидел, как он бежит по аллее.

— Заводи мотор! — кричал он громко, и я, рассчитав все точно, рванул как раз в тот момент, когда он плюхнулся на заднее сиденье. Из дачного поселка мы выехали через две минуты, почти не задержавшись у ворот.

— Что-нибудь нашел? — спросил я.

— Нашел, — кивнул Ион, доставая какую-то темную книжечку, — это его записная книжка. Я успел схватить ее и сразу выскочил. Кабинет у него действительно на втором этаже, и там уже полно народу.

— Неужели они не увидят его правого запястья?

— А может, они не хотят его видеть? — спросил Ион, взглянув на меня. — Может, им хочется, чтобы он умер от инфаркта.

— Ничего не понимаю, — честно признался я, прибавляя газ, — нужно отнести эту книжку Михалычу. Есть там фамилия Скрибенко или нет?

— Есть, сказал Ион, открывая страницу на букву «с».

— Может, и Коробков есть? — пошутил я, но Петрашку добросовестно открыл страницу «к».

— Нет, — чуть разочарованно произнес он, — Коробкова нет.

— Жаль, — я посмотрел на часы. — Ребята, наверно, беспокоятся, мы задержались на этой даче почти на полтора часа.

— Останови машину рядом с телефоном, — предложил Ион, — нужно позвонить, узнать, что нового.

Когда мы въехали в город, я остановил машину, и Петрашку побежал звонить. Вернулся он почти сразу.

— Михалыч просит быстро вернуться. Не хочет говорить по телефону. Не стал меня слушать, сказал, чтобы я срочно приехал. У них что-то случилось.

— Что могло случиться, — недовольно пробормотал я, срывая автомобиль с места. На работу мы приехали через десять минут. Был уже третий час дня. Мы умирали от голода и усталости. В кабинете Михалыча сидели все ребята. Даже Владик Дятлов никуда не ушел.

Они ели бутерброды, взятые в нашем буфете, и запивали минеральной. Мы, конечно, не трезвенники, но в нашей группе Михалыч установил жесткий режим безалкогольной зоны. Если кто-нибудь попадется, то сразу вылетает из группы.

Пить можно только в нерабочее время. По нашим лицам Михалыч понял, что у нас не очень приятные новости. У ребят были такие растерянные лица, что мы почувствовали себя не очень хорошо. Хонинов сидит отвернувшись. Дятлов держится за больную руку. Миша Бессонов что-то жует, Аракелов сидит, прислонившись к спинке стула и закрыв глаза, а Маслаков стоит у окна. Увидев нас, Михалыч хмуро спросил: