Все гости засмеялись.

– Эх, Фрелафушка, – сказал ключник, стараясь скрыть свою досаду, – поменьше бы тебе пить: не знаешь сам, что говоришь.

– Да полноте, ребята! – прервал Простен. – Кто старое вспомянет, тому глаз вон. Ну-ка, Торопушка, спой нам что-нибудь в честь Услада, так и мы тебе подтянем.

– Да уж не поздно ли, господа честные? – сказал Тороп, почесывая в голове. – Мне еще надо сегодня побывать на месте Угорском – не близко отсюда. Если я и теперь пойду, – продолжал он, поглядев на Всеслава, – так вряд ли добреду туда к полуночи.

– Вот еще что вздумал! – вскричал Остромир. – Благо мы тебя заманили, а отсюда уж не выпустим.

– Да, да, – подхватил Простен, – оставайся с нами! Вина и меду пей сколько хочешь, а потешишь нас вдоволь, так мы тебе ногаты [99] по две или по три с брата дадим. – Что делать, молодцы, – видно, быть по-вашему: не пойду сегодня! А если кому надо идти безотменно такую аль так мешкать нечего: поздненько становится.

– Куда ты, Всеслав? – спросил Стемид своего приятеля который встал из-за стола.

– Мне что-то нездоровится.

– И подлинно: смотри, как ты побледнел; да и глаза-то у тебя вовсе не людские. Ступай, добро! В полночь я отправлюсь за тебя на стражу.

Всеслав вышел вон из терема.

– Что он, прихварывает, что ль? – спросил Вышата стремянного. – Или ему скучно в нашей беседе?

– Нет, он в самом деле что-то захилел.

– Так он пошел домой?

– А то куда же?

– Что ж он поворотил направо? – продолжал Вышата, смотря в окно. – Ведь ему надо идти налево: направо-то дорога к Днепру.

– Видно, хочет прогуляться.

– Поздненько же он гуляет! – заметил с лукавою усмешкою Вышата. – Прощайте-ка, ребятушки! – продолжал он, вставая. – Пора и мне, старику, на боковую.

– Ступай, дедушка! – закричал Фрелаф. – Да пришли нам еще медку из княжеского погреба. Что скупиться-то, ведь не твое добро!

– Хорошо, хорошо! – сказал ключник, торопясь выйти из терема.

В обыкновенный день давно бы уже все жители киевские покоились глубоким сном и один однообразный крик ночных сторожей прерывал бы общее молчание, но в праздник Услада во многих домах почти всю ночь проводили в забавах и пировании; и когда Всеслав вышел на улицу, то в редком доме не светился еще огонек – везде раздавались песни и радостные восклицания, а в тереме, где веселились его товарищи, загремел нескладный хор в честь Услада и веселый припев:

повторялся двадцатью различными голосами. В числе их легко можно было отличить охриплый бас Фрелафа, который, желая доказать, что он владеет еще языком, ревел и вопил изо всей мочи.

Когда Всеслав миновал урочище, известное ныне под названием Крещатика, то сцена совершенно переменилась. По всему крутому берегу Днепра, до самого места Угорского, тянулись одни заборы и только изредка попадались рыбачьи хижины и обширные амбары для склада пойманной рыбы и привозимых по Днепру товаров. Усеянные звездами небеса были так ясны, воздух так чист и прозрачен, что, несмотря на отсутствие луны, Всеслав мог без труда различать все близкие предметы. Внизу, у самых ног его, расстилался черною лентою широкий Днепр, тысяча ярких звезд то тихо покачивались и трепетали на спокойных волнах его, то играли и резвились в быстрых струях, когда полуночный ветерок наморщивал гладкую поверхность реки; вдали за Днепром шумело в берегах своих Долобское озеро. Тут вспомнил Всеслав рассказ Торопа, и вдруг что-то похожее на тихий отдаленный стон долетел до его слуха. По всем членам юноши пробежал невольный трепет, он стал прислушиваться: не ревет ли озеро, не вопит ли на берегу его утопленница?.. Нет, это стонет филин и шепчет ветерок, пробираясь сквозь частый тростник топких берегов Долобского озера. Всеслав идет далее. Вон вправо, позади его, на вершине Кучинской горы белеются высокие терема Богомилова дома; в одном из них мелькает огонь: не спит еще верховный жрец Перуна! Вот встает перед ним, как грозный исполин с поникшею главою, высокий песчаный утес; вот чернеются развалины христианского храма; вот и место Угорское, и кто-то на самом краю утеса стоит неподвижный и вперил свои очи в земляную насыпь, поросшую густой травою. Над кем насыпан ты, древний курган? Кто тот, чьи кости покоятся в тебе, уединенная могила? Ах, он некогда владел великим Киевом; его удалая дружина пенила веслами широкий Днепр, была грозою знаменитой Византии: это – могила храброго и злополучного Аскольда.

Вот уже Всеслав недалеко от того места, где ожидал его таинственный незнакомец. Как пойманная пташечка бьется и трепещет в своей клетке, так билось и трепетало сердце в груди юноши. Нетерпеливое ожидание, надежда и какой-то страх попеременно то обдавали его холодом, то быстрым огнем протекали по его жилам. Еще несколько шагов, и он подле того, кто знает его родителей, еще несколько минут – и безвестный сирота, быть может, назовет себя именем, которым гордится земля Русская. В ту самую минуту, как он поравнялся с развалинами христианского храма, послышался ему тихий шорох; потом раздались шаги многих людей, поспешно идущих. Он остановился.

До половины разрушенные стены церкви сохранили еще в двух или трех местах остатки каменного свода; над тем местом, где была некогда святая святых, можно было заметить недавние поправки, но все остальные части здания представляли вид совершенного запустения. Узкие, продолговатые окна заглохли травою, а в том месте, где, вероятно, находились паперть и вход в трапезу, вся стена лежала в развалинах. Всеславу показалось, что какие-то люди, как ночные тати, пробираясь украдкою вдоль стен церкви, исчезали один после другого посреди ее развалин; вдруг блеснул внутри их огонек, послышался невнятный шепот, и потом все утихло.

– Ты ли это, Всеслав? – раздался близ его знакомый голос.

Всеслав вздрогнул – перед ним стоял незнакомец.

– Так это ты? – продолжал он. – А я начинал уже сомневаться. Ты шел как будто нехотя и вовсе не походил на человека, который спешит узнать, кто были его родители. Всеслав, меня смущает мысль… что, если ты… Да и дикий зверь привыкает к своей цепи… Быть может, и тебе любо называться рабом Владимира… Скажи, для чего ты шел так медленно и как будто бы колебался – идти ли тебе ко мне или нет?