Вечером выходного дня в сторону Болтево поезд уходил перегруженным до такой степени, что казалось — разбухал. Народ возвращался с рынков и магазинов, из гостей, с прогулок. Те, кто вез на продажу съестное, теперь ехал с мешками и чемоданами, заполненными промтоварами. Те, кто продавал вещи, тащили на себе продукты.

Короче, бедлам!

Поэтому мы с Сережкиным пришли на вокзал заранее. Стоять в переполненном вагоне на одной ноге полтора часа — удовольствие небольшое. К тому же нужно было сориентироваться, чтобы не попасть в один вагон с занудливым кладовщиком.

Опасливо оглядев заполненный пассажирами перрон, я предложил занять стартовую позицию в хвосте поезда. Практичный Никифор Васильевич непременно подастся к голове состава, откуда в Болтево ближе к дому.

Так и получилось. Ехидно посмеиваясь, мы с капитаном следили за бегающим по площадке кладовщиком. Вытягивая голову наподобие встревоженного гуся и обшаривая взглядом ближайшие закоулки, говорун метался, разыскивая пропавших попутчиков.

— А ведь жаль старичка, — задумчиво молвил капитан. — Все у него — в прошлом: любовь, выпивки, забавы. Осталось одно — потрепаться, вспомнить былое. А мы смеемся над ним, бегаем, стараемся держаться подальше… Нехорошо это, Димка, ох, до чего же нехорошо… Неужели, и я в старости таким буду?

— Будешь, — «успокоил» я Виктора. — У тебя уже сейчас начальная стадия наблюдается. Кукарекаешь, будто петух на заборе. Глядишь, постареешь — переплюнешь Никифора Васильевича. Тот все же дает отдых слушателям, а ты…. Скоро соседи при твоем появлении будут разбегаться по кустам да чердакам…

Нарисованная мною картина явно пришлась Сережкину не по вкусу. Но он не вспылил, не ответил дерзостью — только повел кистями рук, будто оттолкнул меня.

— Ладно, о твоем будущем помолчу. Пока помолчу, — уточнил он, намекая на то, что терпение у него на исходе. — Приедем, в сторожке поговорим…

— Никогда не отказывался от серьезного разговора, — согласился я. — Но сейчас меня другое мучает.. Скажи, тот мужик был высокого роста?

— Какой мужик? — не понял или сделал вид, что не понял, капитан.

— Ну, тот самый, который Катьку из-под твоего носа увел.

— Ах, вот ты о чем!.. Никак не успокоишься. Или… помогаешь ментам?

— Ни то и ни другое. Не дает мне покоя нелепая смерть Гордеевой. Следователь из меня — никакой, но почему-то кажется, что мужик, похитивший твою разлюбезную бабёнку, причастен к ее гибели…

— Меня тоже смерть Катьки так по голове стукнула — до сего времени не могу успокоиться, — признался Серёжкин. — Может быть, ты и прав, — задумчиво согласился он после минутного молчания. — Я не убивал, значит — он… Или кто-нибудь третий повстречал Катьку, когда она рассталась с «похитителем»…

— Все же, какого роста он был? — настойчиво допрашивал я капитана.

— Как бы не солгать… Был он… — Виктор огляделся, будто выискивая среди окружающих нас пассажиров некий эталон, с которым можно сравнить предполагаемого убийцу. — Да вот — как Никифор Васильевич… Точно — и рост, и полнота…

Как раз в это время кладовщик всполошено пробежал мимо нас. Прячась за спины выпивших мужиков, капитан пытливо оглядел его. Пальцы растопырились, будто приготовились измерить рост и ширину плеч

— Одежда? — резко бросил я, тоже спрятавшись за спинами. — Ну, фасон и длину пиджака ты, конечно, мог и не разглядеть, но — в общем… В куртке или в плаще?

— Сколько можно говорить? — возмутился Виктор. — Что я — кошка, чтобы видеть в темноте? Куртка или плащ, спрашиваешь… Тепло ведь было, при чем тут куртка…. Погоди, дай вспомнить… Да, тот мужик был в пиджаке. Кургузый такой пиджачишко. Вроде, как у Сичкова….

Сравнение Виктор подобрал не просто так — развалистой походкой выпившего человека, покачивая маленькой головой, к нам подходил Валера. На мокрых губах змеилась приветливая улыбочка. Сейчас начнет объясняться в любви, спрашивать, уважаем мы его или не уважаем. Коричневый пиджак расстегнут, праздничный галстук сбился на сторону, рубашка под ним — мятая. Но шагает твёрдо, не качается, выдерживает равнение на трезвых.

— Выпивши, что ли? — насмешливо спросил Сережкин.

— М-да… что — видно, а?

— И много принял?

— Э-э-з… м-да… литр, кажется….

— Силен мужик, ничего не скажешь. Принял бы я литр — меня уже отпевали бы…

Не знаю почему, но мне показалось, что мастер притворяется. Нет, выпить-то он, конечно, выпил, сам ведь видел на юбилее — но не до такой степени, чтобы заикаться и держаться преувеличенно прямо.

— Но ведь ты собирался остаться ночевать в Славянке?

— Передумал…

— Непонятно, когда успел придумать и передумать. Времени-то прошло чуть…