И удивление Жюли.

В шкафу – никого.

Но голос остался.

– Что ты наделала, Жюли? Расправилась со шкафом? Ты что, правда думала, что я жду тебя, сидя в зеркальном шкафу?

Она стояла, разинув рот и опустив руки.

– Я тебя убью, – проговорила она.

– Мало тебе погрома в Лоссансе? Теперь принялась за парижские интерьеры старого Иова?

– Я тебя убью.

– Потому-то я и не сижу в этом шкафу.

– Где ты?

– А где ты хочешь, чтобы я был? На площади Пале-Рояль, где же еще! Это ведь прямая трансляция! Стирание колон Бюрена требует моего присутствия и ловкости рук. Хороший контракт наклевывается с японцами. Как тебе эти танцоры, впечатляет, да?

– Я как раз оттуда, с Пале-Рояль!

– И ты меня там не нашла, я знаю. Жюльетта, тебе понадобится радиопередатчик для улицы, если ты хочешь и дальше со мной говорить. Но увидеть меня не получится. Забудь об этом раз и навсегда. Никто не может меня увидеть. И для тебя, журналистка, я не сделаю исключения!

И потом этот крик:

– У меня получилось, Жюльетта! У меня получилось!

О, этот голос! Она все больше узнавала в нем Барнабе. Чем дольше она его не видела, тем больше она его узнавала. А этот голос… едва изменившееся эхо очень далекого, звонкого мальчишеского голоса: «У меня получится, Жюльетта! У меня получится!»

Целые века прошли с тех пор, с того дня их юности, когда Барнабе позвал ее в свою комнату.

– У меня в комнате. Ровно в три, Жюльетта. Опоздаешь на минуту – все пропало.

Как раз в этот час Лизль, Иов и Маттиас запирались в своем бункере, который они гордо называли «лабораторией». Барнабе всегда что-нибудь предлагал Жюли, когда эти трое удалялись. И Жюли всегда принимала его предложения.

– Ровно в три? В твоей комнате? Хорошо.

Жюли и Барнабе сверили свои часы.

– Вот увидишь, что я тебе покажу, Жюльетта.

Открыв дверь комнаты, Жюли вскрикнула.

За дверью была пустота. Или небытие. Дверь открыта, и за ней – ничего. Ни кровати, ни комода, ни стен, ни потолка, ни балок, ни пола, ни углов, вообще никакого объема, ни даже плоскости. Ничего. Белая муть. Она замахала руками, прислонилась спиной к закрывшейся за ней двери, которая в свою очередь тоже исчезла. Потеря равновесия, сердце – в пятки, совсем как в кромешной тьме гротов. Она сползла по стене, села на корточки. Все стало каким-то тяжелым и вялым у нее внутри, как будто, открыв эту дверь, она опустошила себя, но это была насыщенная, ватная пустота, удушливое небытие. Ей стало тяжело дышать, сердце выпрыгивало из груди.

Оправившись от удивления, она наконец разглядела его. Где-то в этом бесплотном пространстве, в том месте, где, по ее предположениям, должен был быть левый верхний угол его комнаты. Она увидела лицо Барнабе. Одно лицо. Как будто вырезанное бритвой и наклеенное на белый лист. Лицо с закрытыми веками. Без тела. Она охотно отвела бы глаза, но взгляд искал точку опоры в окружающей белизне, возвращаясь к этой висящей маске. Первое, о чем она подумала, это о хрупкости Барнабе. Какое оно маленькое, это одинокое лицо! И какое круглое! Нереальное! Но тленное, однако!

Потом, как по волшебству, перед лицом появилась открытая книга. Но пальцев, которые бы ее держали, не было. Книга, которая очень их увлекала в то время: «Бар-Набут» Валери Ларбо. И тут Жюли услышала, как голос Барнабе – тонкий голосок, без тела – читает стихи, которые оба они знали наизусть. Лицо читало с закрытыми глазами. Но Жюли отчетливо видела, как за этими белыми веками глаза Барнабе бегают по стихотворным строкам из «Бар-Набута»:

Скажите Стыдобе, что я безумно в нее влюблен;

Хочу упасть в перины мягкие бесчестья;

Хочу творить все то, что мне запрещено;

Хочу пресытиться смешным и жалким;

Хочу прослыть гнуснейшим из людей.

Потом вдруг раздался сухой треск короткого замыкания, и вся комната вновь проступила на поверхности, в резком запахе жженого провода и оплавившейся меди: окно, кровать, комод, затянутые белыми полотнищами. Там, наверху, в левом углу, круглое лицо таращило глаза: «Черт! черт! черт! черт!» В последовавшем стрекотании петард стало проявляться тело Барнабе – по частям. Ступни, ноги, кисти рук, локти, плечи, разоблачаясь, подступали к лицу в праздничной иллюминации мексиканской ярмарки. Мириады крохотных прожекторов взрывались одни за другими, снизу вверх, по запутанной сети. И наконец, Барнабе появился весь целиком, лунный Пьеро, висящий под потолком, весь белый в своей белой комнате: длинная ночная рубашка, стянутая у Лизль, кисти и ступни в белых носках, отчего они становились похожи на кроличьи лапы, ночной колпак, натянутый по самые уши, – белая летучая мышь в паутине из страховочных веревок – «Бар-Набут» Валери Ларбо болтается тут же, у него перед глазами, подвешенный на леске к потолку: «Черт, черт, черт, черт, даже минуты не продержалось!» Жюли уже заливается смехом, катаясь по полу и стуча ладонями по паркету, а разъяренный Барнабе запускает книгой ей в лицо.

– Несчастная! Вся жизнь твоя будет сплошным рисованным мультиком!

Бешенство и решимость. Валери Ларбо расплющивается о стену.

– Когда-нибудь у меня получится! Вот увидишь: у меня получится!

И у него получилось. От него остался теперь только голос. Жюли слушала труп в зеркальном ящике.

– Нет, Жюльетта, я не убивал ни отца, ни деда! Я не поджигал наш дом в Лоссансе. И я не начинял ваш грузовик уликами.

– Это был ты, Барнабе! Каждая взорванная комната – твоих рук дело! А то я не помню, как мы с тобой расширяли проходы в пещерах! Те же дозы взрывчатки, с теми же интервалами.