– Косвенное доказательство, Жюльетта. Это доказывает лишь, что у них в банде нашелся любитель-спелеолог, который хорошо знает свое дело.

На какое-то мгновение она почти ему поверила.

– Еще скажи, что тебя там не было.

– Да зачем мне все это делать?

– Ты там был?

– Из мести? Это первое, что пришло тебе в голову, да, Жюльетта? Месть? Барнабе прикончил старого Иова, потому что старый Иов отобрал у него папочку, так? И в отместку Барнабе расправился и с папочкой, и со всем домом заодно.

– Ты там был? Да или нет?

– Месть! Это первое, о чем вы все думаете. Но я не мщу за себя! Барнабу не мстит! Ты слышала о моей постановке «Гамлета» в Нью-Йорке?

– Отстань ты со своим «Гамлетом», Барнабе.

– Какой вышел скандал! Потому что, вместо того чтобы мстить, мой Гамлет хочет лишь одного: отменить этот мир убийц и обманщиков. Пусть они исчезнут, все эти лжецы! Ложь и притворство обращают нас в привидения. Король, королева, Полоний, даже Офелия, растворенные в общей лжи, не более реальны для Гамлета, чем призрак его отца. Зачем ему мстить за отца, такого же развращенного, как дядя? Зачем ему убивать дядю, такого же призрачного, как отец?

Жюли не оставалось ничего иного, как ждать. У Барнабе всегда была эта гамлетовская черта: склонность к монологам.

– Отменить, Жюльетта. Не уничтожить, а отменить. Стереть обманчивые картинки. Ты еще чувствуешь смысл слов? Я отменяю! Я не убиваю, я отменяю! Я стирал все Датское королевство в течение трех актов. Мой Гамлет гасил взглядом всех персонажей. Актеры исчезали один за другим, стоило только Гамлету обратить на них свой взор. Три акта диалогов, падающих в полную пустоту. Ты представляешь, какой визг подняла критика!

– Барнабе…

– Я не мщу, я не сравниваю себя с другими, я прерываю цепь! Ты слышишь? Отменить! Отменить! И в этом всё. И главное, никаких воспоминаний! Я никого не поминаю! Я не был на похоронах ни у Лизль, ни у старого Иова и Маттиаса! Я запретил себе поминовение! Я поверю в светлую память, когда немцы придут оплакивать наших погибших, а мы отправимся преклонить колени на могилы Алжира, когда арабы станут оплакивать вырезанных евреев, а евреи – убитых палестинцев, когда янки опустят повинные головы над руинами Нагасаки, а японцы поклонятся бренным останкам китайцев и вдовам корейцев… Тогда, и только тогда, я смогу оплакивать мертвых…

Он вдруг умолк.

– Хорошо. Ты хочешь знать, был ли я в Лоссансе?

Она даже не успела удивиться.

– Да, я там был, Жюльетта. Я предупреждал тебя, что не дам показывать Уникальный Фильм. Вот я и отправился туда за пленкой.

– Один?

– Нет. С вашим Клеманом. Вы так его затерроризировали с этим Белым Снегом, что он только и думал, как бы искупить свою вину, бедняга. Он согласился мне помочь.

– Тебе понадобилась чья-то помощь, Барнабе, тебе?!

– Я не хотел входить в дом. Слишком много воспоминаний… А этому дураку надо было очистить совесть. Когда я сказал ему, что показ этого фильма – еще худшее преступление, чем выставление на всеобщее обозрение татуировок Шестьсу, он не раздумывая согласился.

– И что?

Его голос прозвучал как-то нерешительно:

– Славный был малый, Жюльетта. Жил одним кино. Но вы швырнули Офелию ему под ноги.

– Барнабе! Чтоб тебе провалиться с твоим Гамлетом!

– Он спрашивал меня: «Куда вы везете меня, к Красавице или к Чудовищу?»

– Он тебя видел? Ты показался перед ним?

– Я тебе еще раз говорю: я никому не показываюсь. Нет. Мы ехали на двух машинах. Он впереди, я за ним. Я его экипировал. По дороге я говорил ему, куда ехать.

– И что?

– «И что?» «Что?» «Что?» Слышала бы ты сама себя, Жюльетта.

– Не начинай все заново, Барнабе…

– Ты уже допрашиваешь меня, и вовсе не для того, чтобы вытащить своего Малоссена… знаю я этот внутренний голос… «И что?» «И что?» Неутолимая жажда сенсации! Все вы из одного теста, журналисты! «Как?» интересует вас куда больше, чем «почему?» Потому что единственный вопрос, который, в сущности, имеет значение, это «сколько?», скажешь, нет? Сколько экземпляров? Сколько слушателей? Сколько таких же пронырливых коллег меня опередили? Сколько раз уже полоскали этот сюжет?

– Барнабе, ты их убил до или после прихода Клемана?

Отрезвляющая пощечина, чтобы прервать эту тираду насчет журналистики. Но Жюли, похоже, не рассчитала силу удара. Последовавшее затем молчание было почти таким же продолжительным, как и словесные излияния. Она оказалась лицом к лицу с упрямым немым шкафом. Она знала, что Барнабе ждет нового вопроса и что этот вопрос лишь продлит его молчание. Он же знал, что она не уступит, и наконец заговорил:

– Когда Клеман вошел в дом, там внутри было по меньшей мере еще два человека. Мужчина и женщина.