Через полчаса я в изнеможении свалилась в кресло в той же самой гостиной, откуда мы с Филатовой и начали экскурсию по живописному собранию. Я, конечно, предполагала, что она будет скучной и утомительной, но не до такой же степени! Слушать рассуждения об искусстве дилетантки, представляющей себя великой художницей… Нет ничего тоскливее этого. А ее «шедевры» я и вообще не знала, как описать.

Больше всего меня из всей коллекции заинтересовала картина «Ноктюрн». Она привлекла мое внимание еще и потому, что нечто подобное я уже видела. Очень простой сюжет завораживал: красное море, огромная цветная скала, а у подножия — маленький серый человечек в профиль. Наполеон. Что-то во всем этом было непонятное, дерзкое и несколько демоническое.

«Вообще-то, если картину писал Корнеев, то красная вода и сверкающая разными цветами скала — в его стиле. Но почему же куплено полотно у Филиппа? — размышляла я. — Неужели он продал то, что когда-то приобрел сам? Если же автор данного шедевра Туманов, то почему он так явно скопировал основные художественные приемы своего наставника и учителя? Да еще этот человек внизу…»

Алина тоже не смогла сказать ничего определенного об авторе: на полотне вроде бы стояла подпись Бориса, но куплена была картина действительно у Филиппа. «Ничего не понимаю», — заключила я с некоторой долей обреченности и взяла сей факт на заметку.

Честно говоря, я и сама запуталась: рука мастера чувствовалась определенно — у Бориса, чьи картины я запомнила, часто встречались цветные скалы и потрясающей красоты красные моря, но вот в фигуре человека было что-то еще… Совершенное и завершенное. «Ладно, про Наполеона потом спрошу у Корнеева», — решила я и незаметно от Алины щелкнула картину на пленку. И правильно сделала, что незаметно.

— Я думаю, что, не считая моих работ, «Ноктюрн» — самое лучшее приобретение мужа, — сообщила Алина как раз в тот момент, когда я фотографировала ее на фоне какого-то чудовища, которое она называла своим автопортретом. — Он никому не разрешает даже приближаться к картине, а сам, наверное, просто не понимает ее ценности. Танечка, вы обязательно напишите о «Ноктюрне» в своей статье, но пока не говорите Николаю о том, что видели ее. Хочу сделать ему сюрприз, — добавила она.

— Конечно-конечно, — поспешила согласиться я и целых пять минут, с перерывом в четыре минуты на повторение некоторых согласных звуков русского языка, хвалила дальновидность хозяйки дома, а потом поспешила перевести разговор на другую тему: — Алина, а как называется эта работа?

Обдумывая сейчас путешествие по просторам филатовского дома, я в конце концов догадалась о причинах столь тщательной маскировки «Ноктюрна». Конечно, в искусстве я на самом деле дилетант, но зато в здравомыслии и логическом построении следствия мне нет равных.

Выбрав удобный момент, я прикрепила «жучок» к спинке дивана в гостиной. «Если уж в спальню, где между супругами обычно ведутся все важные разговоры, попасть не удалось, — рассуждала я, — на всякий случай послушаю, что будут говорить в гостиной». Считая свою миссию выполненной, я пообещала Алине позвонить в самом ближайшем будущем.

— К-как только ст-татья будет готова, я с-с-сразу же дам вам знать и привезу ее п-п-показать. Иначе могут в-в-возникнуть недоразумения, когда она будет уже напечатана: нап-п-пример, вам что-нибудь не понравится, или я з-з-забуду о чем-нибудь сказать, или ф-ф-фотографии перепутаю, — объяснила я необходимость еще одной нашей встречи, старательно время от времени заикаясь.

— Да-да, обязательно, — согласилась Алина, просто упиваясь чувством собственной значимости. — Вы ведь не на машине? — на всякий случай уточнила она, подсознательно демонстрируя ту социальную бездну, которая нас с нею якобы разделяла. — Давайте-ка коньячку выпьем. За удачную статью.

С появлением бутылки «Наполеона», которую Алина достала из бара, моментально выветрились из моей головы язвительные реплики, совсем готовые сорваться с моего языка. Что-то слишком странное было в этом беспрестанном появлении французского коньяка на пути моего расследования. Я сразу же начала вспоминать, где и когда я «столкнулась» с «Наполеоном» в этом деле.

Сначала бутылку и фужеры нашли в квартире Макаровых. «Кстати, именно коньяк скрыл и усилил действие эфедрина, который и послужил причиной смерти Филиппа», — заметила я между делом. Потом меня Корнеев коньяком угощал, но… подарил его Филатов. И вот опять «Наполеон» в доме Филатова. Слишком частые совпадения приводили нить моих рассуждений к одному и тому же человеку.

В очередной раз похвалив себя за установление «жучков», я кое-как отказалась от личного шофера Алины и сопровождения до дверей редакции и вышла из дома. Вежливо попрощавшись с громилой, проводившим меня до калитки, я на минуту остановилась возле особняка, чтобы звучно высморкаться, — это был еще один «рекламный» трюк, доказывающий, что я не подозреваю о наличии в заборе видеокамеры и думаю, что меня в этот момент совершенно никто не видит.

Представляя в подробностях усмешку Алины и ее мысли обо мне, как о типичной провинциалке и дилетантке, типа «как же такую недотепу в приличной газете держат…», я снова пошла вдоль заборов, стараясь не прихрамывать. Я прекрасно понимала, что охрана других домов привыкла обращать внимание на всех посторонних, поэтому засветиться или ударить в грязь лицом просто не имела права.

Выбравшись наконец на более оживленную улицу, я достала из сумочки сотовый и набрала номер.

— Фотоателье «Каприз», — сообщил мне приятный женский голос. — Что вас интересует? На ваши вопросы ответит секретарь Елена.