Вдруг арфа умолкла. Ффлевддур сидел, склонив голову к струнам, на его длинном лице застыло изумление.

— Ну и ну, вот так сюрприз, — наконец произнёс он. — Я собирался сыграть что-нибудь живое, весёленькое, из того, что так любил мой военачальник. Чтобы вы стали посмелее, вы понимаете меня? А на самом деле, — он слегка обескураженно повертел в руках арфу, — на самом деле, я никогда не знаю, что ей вздумается сыграть. Вот такую шутку она со мной сыграла и сейчас. Мои пальцы двигались, но мне кажется, арфа играла сама по себе, не подчиняясь им.

Он несколько насторожённо прикоснулся к струнам и замер, слушая тонкий, едва уловимый звук.

— Возможно, — продолжал Ффлевддур, — это имел в виду Талисин, который, вручая мне эту арфу, намекнул, что оказывает большую милость. Надо вам сказать, когда я шёл в совет бардов на экзамен, у меня в руках был скорее печной горшок, чем настоящая арфа. Её отдал мне за ненадобностью один из менестрелей. На этой печной арфе я грохнул, вернее, угрохал несколько песен. Вот она, та самая арфа. И надо же, как она распелась! Но учтите, что тогда я принял её с благодарностью. Ффлевддур Пламенный никогда не смотрит в рот дарёному коню. В данном случае правильнее было бы сказать в струны дарёной арфе.

— Это была печальная мелодия, — сказала Эйлонви. — Но странно, что она не оставила в моём сердце печали. Это похоже на облегчение и очищение после того, как всласть поплачешь. Я почему-то видела море, которого никогда не видела. Или нет, видела в молодости. — При этих словах Тарен фыркнул, но Эйлонви не обратила на него никакого внимания, — Я видела волны. Они бились о камни, вспенивались, и всё заслоняли высокие белые гребни. Белые Лошади Ллира, вот как они называются. На самом деле это всего лишь волны, бегущие чередой к скалам, спешащие разбиться о них.

— Странно, — сказал бард, — лично я думал о своём собственном замке. Он маленький и невзрачный, но мне хотелось бы увидеть его вновь. Вы знаете, человек может много бродить. Но его всегда поддерживает мысль о том, что он вернётся туда, откуда ушёл. Что-то заставляет и меня думать, что я вновь осяду в своём замке и постараюсь быть порядочным королём, Гурджи, который слушал молча, вдруг издал протяжный тоскливый вой:

— Да, да, скоро великие воины вернутся в свои залы и замки, станут вести свои толки и весёлки. А для бедного Гурджи опять будет страшный лес, и некому будет утешить его сладкой погладкой.

— Гурджи, — сказал Тарен, — я обещаю взять тебя в Каер Даллбен, если когда-нибудь сам доберусь туда. И, если тебе там понравится, а Даллбен согласится, ты сможешь оставаться там, сколько захочешь.

— О радость! — вскричал Гурджи. — Бедняжка трудяжка Гурджи заслужит улыбки и спасибки. О да, послушный Гурджи будет много работать…

— А сейчас послушный Гурджи ляжет спать, — посоветовал Тарен, — и все мы сделаем то же. Медвин указал нам верную дорогу, и осталось нам совсем не много пройти. Мы продолжим наш путь завтра на рассвете.

Ночью поднялся сильный ветер, ущелье заволокло тучами и хлынул дождь. Ветер не утихал, наоборот, набирал силу и уже завывал в узкой каменной теснине, как пойманный зверь. Он бился о камни, ударял в скалы громадным своим кулаком, и этот кулак был занесён над горами, над равниной, словно бы готовясь разметать всё на его пути.

Но они, несмотря на бурю, двинулись дальше, закутавшись в плащи до самых глаз. Тропинки почти не было видно, крутые утёсы неясно маячили у них над головой. Дождь промочил их насквозь и только тогда успокоился. Но теперь камни стали скользкими и коварными. Даже Мелингар, о четырёх ногах, и то спотыкался. Однажды он так поскользнулся, что чуть не свалился в пропасть, и Тарен в ужасе мысленно простился с лошадью.

Горы тесным кругом высились над озером, чёрным и мрачным, отражающим в своих водах низкие тёмно-лиловые тучи. Тарен остановился у лежащих на берегу громадных камней и указал своим спутникам на цепь холмов на той стороне озера.

— Если следовать плану Медвина, — сказал он, — мы должны идти туда, на тот перевал. Но не вижу причин, почему нам нужно карабкаться по горам, когда мы можем пройти почти прямо. Берег озера хотя бы ровный и плоский, а по неровной гряде перевала почти невозможно пройти.

Ффлевддур потёр свой острый нос и согласно кивнул.

— Даже считая время, необходимое нам, чтобы спуститься и подняться опять, я думаю, мы выиграем несколько часов. Да, я тоже считаю, что попытаться стоит.

— Медвин не сказал ни слова ни о каких долинах, — возразила Эйлонви.

— Но он не говорил ничего и о таких высоких скалах, — ответил Тарен. — Для него они, конечно, ничего не значат. Он могуч и жил здесь долгое время. А для нас это препятствие, и очень трудное.

— Если ты не станешь слушать, что тебе говорят, — рассердилась Эйлонви, — то будешь похож на человека, заткнувшего уши и закрывшего глаза на самом краешке бездонного колодца. Для Помощника Сторожа Свиньи, который из хлева почти не отлучался, ты неожиданно много обо всём знаешь и слишком много о себе понимаешь.