– Я был так молод, когда приехал сюда, – говорил Амаури. – Это несправедливо. – В этот момент мы проезжали приют бездомных на Джамайка-плейн и Франклин-парк, и он покосился на парней, сидевших в убогом казенном рубище на улице за цементным столом и куривших свои сигаретки. – Ay, Dios mio! Eso, si, me da mucha vergiienza! [170] – От их вида он опять так расстроился, что снова заплакал. И спросил по-испански: – Теперь понимаешь? Понимаешь, каково таким, как я? Вот каков может быть наш удел.

Мы подъехали к потрепанному трехэтажному кирпичному зданию. На балконе второго этажа стоял мальчик и смотрел на нас. На нем были только майка и трусики. Завидев Амаури, мальчик начал подпрыгивать.

– Привет, Освальдо! – крикнул Амаури, пока мы шли к подъезду. – Беги в комнату, пока не простудился. Что ты делаешь на балконе?

В таких квартирах я бывала только по заданию газеты, если кого-нибудь убивали или приходили арестовывать. Мы миновали переднюю «дверь», если ее только можно назвать таковой, поскольку в этой двери не было весьма важной части – створки. А на месте, где некогда была дверь, осталось прямоугольное отверстие в стене с заржавевшими петлями, к которым она была прикреплена. Темная общая лестница воняла мочой и хлоркой. Но, несмотря на полумрак, я увидела, что обои на стенах ободраны и из-под них на ступеньки крошилась свинцовая краска.

– Этот Козел хозяин никак не починит свет, – проворчал Амаури и ударил кулаком по стене. – За то, как он обращается со своими жильцами, его следует посадить в тюрьму. Считает их животными. Я говорил сестре, чтобы она не платила, пока он все не починит. Но она все равно платит. Боится его.

Сестра Амаури жила на втором этаже и в это время подметала лестницу у своей двери. Дородная женщина втиснулась в узкие красные джинсы и майку с выцветшим доминиканским сюжетом на груди. Волосы были стянуты в тугой хвостик, под красивыми светло-карими глазами темные круги. Я еще не встречала такую старую молодую женщину.

– Привет, Нэнси, – сказал Амаури. Они обнялись, и он по-испански добавил: – Познакомься с моей подружкой.

Я протянула ей руку. Она как будто удивилась, перестала растирать поясницу и вынула из-за спины руку.

– Как поживаете? – спросила я.

– АШ. Вот так. – Унылый ответ унылой женщины.

С лестницы на тот самый балкон, где мы его видели, выбежал Освальдо – в майке, носках и трусах. В одной руке он тащил мяукающего котенка с гноящимися глазами, в другой – пластмассового игрушечного робота без рук. Мне хотелось заплакать. Мальчик улыбнулся, и я поняла, что когда-нибудь он станет красивее дяди.

– Что я тебе сказал! – прикрикнул на него Амаури и замахнулся, словно был способен ударить племянника. – Иди в дом. А то заболеешь. – И повернулся к сестре: – Зачем позволяешь ему так выбегать на улицу? Там холодно. Я же купил ему одежду! И избавьтесь, пожалуйста, от этой кошки – она больная. Или отнесите к ветеринару. Что с тобой такое?

Нэнси перестала обращать на брата внимание и продолжила уборку. Если в ней когда-нибудь и были энергия и счастье, они давно испарились. Мы с Амаури вошли в квартиру. В ней не было ничего особенного: убогий коридор, три спальни, гостиная, кухня и ванная. Некрасивые старые деревянные полы. В гостиной на полусидел мальчик постарше и играл в шарики – ронял их и смотрел, как они катятся в другой угол. Ему не приходилось подталкивать их – все свершалось за счет гравитации. Квартира словно скособочилась в сторону, и у меня возникло странное ощущение, что я попала в карнавальный шутовской павильон.

– Джонатан! – окликнул мальчика Амаури. – Ну-ка вставай, иди убираться в своей комнате. Ты уже сделал уроки?

Мальчик поднял голову и посмотрел на дядю туповатыми влажными коровьими глазами. Он явно не отличался сообразительностью. Дышал открытым ртом и таращился на меня.

– Кто эта красивая тетя?

Амаури снова замахнулся, будто хотел отшлепать мальчугана.

– Не смей грубить! Поднимайся и иди готовить уроки!

Джонатан встал и в трениках и майке с Багсом Банни поплелся на кухню. Мы последовали за ним. Там у плиты стояла женщина в черных брюках и майке с рисунком «под леопарда». Ее ярко-рыжие волосы поседели у корней. Женщина помешивала ложкой в кастрюлях с аппетитно пахнувшим варевом. Морщинистая ложбинка меж грудей струилась наружу из выреза. Она улыбнулась, продемонстрировав желтые зубы, оттененные ярко-красными губами.

– Кука, привет! Ты как? – Амаури потянулся поцеловать ее.

Она ответила на поцелуй, звякнув браслетами, и обратила глаза в мою сторону.

– Это моя подружка Лорен. – Амаури сиял так, словно принес из школы пятерку по математике.

– Рада познакомиться, – бросила Кука хриплым голосом давнишней курильщицы.

– Я тоже, – ответила я по-испански.

– Вы американка? – спросила она.

– Мой отец с Кубы. Я латиноамериканка, – объяснила я на своем невероятном испанском. И Кука, и Амаури расхохотались.

– Вы американка. – Кука покровительственно похлопала меня по руке.

– Моя американская красотка. – Амаури чмокнул меня в щеку.

Джонатан стоял перед холодильником и угощался дешевым американским сыром – хватал с ладошки ломтики и жевал, не закрывая рта. Крупный мальчик, и губы, как у лошади, смыкаются над едой. Амаури оттолкнул его в сторону и захлопнул дверцу холодильника.

– Ну-ка дай сюда. – Он отобрал у племянника сыр. – Хватит есть. Растолстеешь.

– Нельзя ему такое говорить, – возмутилась я, когда мальчик ушел.