Наступило насыщенное электричеством молчание.

— Сработает, — сказал Елей.

— Может сработать, — сказала Долли более осторожно.

— Сработает, — повторил Елей. — Я буду в форме. Этот пентюх начнет у меня утирать платком слезы через три минуты.

— Многое зависит от Долли, — напомнил ему Шимп.

— Об этом не беспокойся, — сказала дама твердо. — Я тоже буду в форме. Но вот что: для этого представления мне нужно одеться. И тут никак не обойтись без шляпы с пером райской птицы — я ее утром видела на Риджент-стрит.

— Почем? — на едином дыхании вопросили остальные члены синдиката.

— Восемнадцать гиней.

— Восемнадцать гиней! — сказал Шимп.

— Восемнадцать гиней! — сказал Елей.

Они тоскливо переглядывались, не слушая, как Долли напоминает, что, не разбив яиц, яичницу не зажарить.

— И новое платье, — продолжала она. — И новые туфли, и новый зонтик, и новые перчатки, и новую…

— Помилосердствуй, крошка, — взмолился мистер Моллой. — Немножечко благоразумия, лапочка.

Долли не дрогнула.

— Девушка, — сказала она, — не может воздать себе должное в лохмотьях. Сами знаете. И знаете не хуже меня, что джентльмен сразу же смотрит на копыта дамы. Ну а перчатки, да вы только поглядите на это старье и спросите себя…

— Ну ладно, ладно, — сказал Шимп.

— Ладно, — повторил за ним мистер Моллой.

Их лица посуровели. Эти мужчины были мужественны, но они страдали.

Мистер Ренн внезапно вздрогнул и поднял голову от тарелки, в его глазах замерцал ужас. Старые театралы, присутствуй они в комнате, тут же вспомнили бы покойного сэра Генри Ирвинга в «Колоколах».

В «Сан-Рафаэле» был час завтрака, и, как всегда во время этой трапезы, атмосфера была наэлектризованной. В пригородах за завтраком всегда так. Над пиршеством тяготеет призрак уносящегося вдаль поезда, превращая обычно уравновешенных людей в комок нервов. Познакомившись с мистером Ренном на Флит-стрит после дневной трапезы, вы сочли бы его очень приятным, спокойным пожилым джентльменом, если и грешащим, то только мягкостью. За завтраком у него могли бы многому поучиться бенгальские тигры.

— Этблгдк? — ахнул он на утреннем диалекте пригородов, когда слова прорываются сквозь поджаренный хлеб с мармеладом.

— Нет, это не был гудок, милый, — заверила его Кей. — Я же говорю, у тебя еще масса времени.

Немного успокоившись, мистер Ренн продолжал питаться. Он расправился с хлебом и потянулся за чашкой с кофе.

— Ктрычс?

— Еще только четверть.

— Ты уврна, твчасы нврт?

— Я вечером их проверила.

В этот миг издали донесся еле слышный гармоничный перезвон.

— Вон куранты колледжа пробили четверть, — сказала Кей.

Лихорадка слегка отпустила мистера Ренна. Раз еще только четверть, ему нечего опасаться. Можно посидеть и поболтать. Можно даже мешкать и мешкать. Он чуть-чуть отодвинул стул и закурил сигарету.

— Кей, дорогая моя, — сказал он. — Я все думаю… про этого молодого Шоттера.

Кей подскочила. По странному совпадению она в этот момент тоже думала про Сэма. Ее раздражало, что она думает о Сэме, но она то и дело ловила себя на этом.

— Мне кажется, нам следует пригласить его как-нибудь пообедать у нас.

— Нет!

— Но он так ищет дружбы! Не далее чем вчера он спросил, нельзя ли ему как-нибудь заглянуть к нам попросить садовую тележку. Он сказал, что, насколько ему известно, в пригородах это обязательный первый ход для установления добрососедских отношений.

— Если ты пригласишь его на обед, я куда-нибудь уйду.

— Не понимаю, почему ты питаешь к нему такую антипатию.

— Питаю, и все.

— А он как будто чрезвычайно тобой восхищается.

— Да?

— Все время заговаривает о тебе — спрашивает, какой ты была в детстве, так ли причесывалась или по-другому и еще всякую всячину.

— А!

— Я бы предпочел, чтобы ты относилась к нему помягче. Мне бы хотелось встречаться с ним и в нерабочие часы. Я нахожу его очень приятным юношей, а редакции он крайне полезен. Избавил меня от странички Тетушки Исобель. Помнишь, как я ненавидел ее писать?

— И это все, что он делает? Мистер Ренн весело усмехнулся.

— Отнюдь, отнюдь, — сказал он с улыбкой.