Шрифт:
– А ты заметил, Серый, что Сёмга наш изменился здорово? Какой-то… не такой стал? С женой в разводе, таскает ее за собой для виду. Зачем? Про Дрозда все вспоминает, язвы расчесывает, виноватых ищет… К чему? Заделался коммерсантом – и радуйся, а чего перед товарищами своими доходами хвастать?
– Точно. Он уже не ракетчик. Зря я его позвал…
Будто почувствовав, что о нем говорят, Семаго приблизился и сел напротив.
– Хорошую ты себе дискотеку отгрохал, Мигун. Мечта молодости, я так понимаю? – Рукой со стаканом он обвел просторную комнату: портретную галерею корифеев рока, бесконечные стеллажи с дисками, блестящую аппаратуру класса «хай-фай», мощные стереофонические динамики. Весь северный угол занимала барная стойка, над которой отражались в зеркальных панелях ряды бутылок с благородными напитками.
– Не так чтобы мечта… – Мигунов пожал плечами. – Увлечение. Релакс, как говорят подружки моего сына. А может, и мечта, не знаю. Воплощенные мечты быстро забываются. Кстати… Сейчас я вам покажу кое-что.
Он подвел друзей к одному из стеллажей, снял оттуда три диска. Один он сунул в руки Катрану, другой – Сёмге, а третий вставил в дископриемник стереосистемы.
– И что это? – не понял Сёмга.
– «Шестнадцать тонн», те самые. Это кавер-версии. Сорок четыре аранжировки, сорок четыре исполнителя, которые спели эту песню в разное время… Я эту коллекцию лет восемь собирал…
Сёмга допил ром. Он не понял. Похоже, он уже дошел до состояния, когда мало что понимают.
– То есть… «Шестнадцать тонн»… Дуба? Это Дуба наш, что ли?! Свой диск выпустил?!
– Нет, – Мигунов засмеялся. – Я уже говорил: «Шестнадцать тонн» написал Мерл Тревис, американец, вот его портрет висит, полюбуйся…
Он показал на фото довольно пухлого и довольно немолодого человека, одетого в пестрый костюм с галунами и бахромой и ковбойскую шляпу с массивным значком на тулье.
– Этот клоун ряженый? – возмутился Сёмга. – Он что, поет наши «Шестнадцать тонн»? Эта рожа сдобная?!
– Поет, конечно, – сказал Мигунов. – Пел, вернее. Он ее придумал еще в сорок седьмом году. Только там никто не бомбит ни Нью-Йорк, ни Союз. Это уже мы придумали. Настоящая песня не про бомбы, а про шахтера, молодого рабочего парня…
Мигунов пошарил по стеклянному столику в поисках пульта, нашел его и нажал кнопку.
Из динамиков послышался гнусавый голос Мерла Тревиса. Он рассказывал какую-то байку зрителям, время от времени перебирая струны гитары, зрители смеялись, Тревис замолкал и гнусавил дальше, зрители смеялись снова. Было похоже на любительские записи концертов Высоцкого. Потом Тревис запел. Под одну гитару. Ни басов, ни ударных, ни саксофона. И голос у него был, как ржавым скальпелем по горлу, и этот южный акцент… Сёмга скривился, жестом показал Мигунову на свой стакан, Мигунов налил ему рома. Варвара хотела вытянуть бывшего мужа на середину комнаты потанцевать, но Сёмга вырвал руку и упал на диван рядом со Светой.
– Ну и что? – сказал он. – Муть. Наш Дуба пел в двадцать раз лучше! Не пойму, от чего они там, в зале, тащатся… Нет, не нравится мне эта дрисня!
– Что ж, попробуем другой вариант, – Мигунов пощелкал пультом. – Все зависит от аранжировки. Под гитару возникают совсем другие, «интеллигентские», ассоциации, не связанные с гружеными бомбардировщиками или тоннами угля в шахте. К тому же, под гитару получается совсем не рок, а кантри. Если задействовать саксофоны – выйдет джазовый блюз… А ударники и басы – вот это и есть настоящий рок!
– Ага, вот она!
Динамики напряглись, выплюнули тяжелые басы, и мощный низкий голос медленно завел песню, Светлана легко переводила:
Говорят, из глины всех создал Бог,Но шахтер-забойщик есть плоть и кровь.Плоть и кровь, под кожей кость,Мозги слабы, зато крепок торс.– Это ты на меня намекаешь, что ли? – пьяно насторожился Сёмга.
– У тебя торс вовсе не крепкий, ты сутулишься, – бросила Варвара с дивана.
Ты шестнадцать тонн дай на-гора…А завтра шахта ждет опять с утра.Святой Петр уже в небо не зовет, ведь яЗаложил душу в лавке навсегда…«Бум-бум! Бум-бум! – били по барабанным перепонкам сабвуферы. – Бум-бум! Бум-бум!»
– Чувствуете? Другое дело! – оживился Мигунов. – На этом фоне легко представлять шестнадцатитонные пласты угля, отваливаемые мощным забойщиком. И шестнадцатитонные бомбы тоже. Это исполнение из нашей молодости, Том Джонс. По голосу я представлял его толстым негром. А он оказался белым. И не толстым.
Мне известно с детства, кем родился я,Кайло в руки дали, шахта ждет меня.В день шестнадцать тонн срубил угля,А десятник крикнул мне: «Хреново, бля!»– А интересно, какая там настоящая выработка в шахте, – поинтересовалась Ирон.
– Норма пятнадцать – семнадцать тонн, – со знанием дела ответила Света Шаройко из Горняцка. – Только ее модно было перевыполнять. Стаханов больше ста нарубил, Чих в Ростовской области по сорок тонн выдавал…
Ирон захлопала глазами, изображая недоумение.
– Как можно вырабатывать так много? Не на полтонны, не на тонну, а во много раз?
Как увидишь, что иду я, – убегай, толпа,А кто не успел, то тому труба!Кулак как гиря, с ночи недопил,Расправляюсь походя с тем, кто мне не мил.