Лошаков знову почав говорити. Вiн раяв, щоб зменшити недворянських гласних, прохати уряд заборонить козакам бути самостiйними виборцями разом з малоземельними панками, а хай вони вибирають вiд цiлої волостi, як крiпаки казеннi. Утомившись, вiн закiнчив свою довгу рiч надiєю, що його рада буде прийнята, а тим часом, може, хто краще що вiд його пригадав, то хай повiда перед нашими зборами.

Нестямний ляск у долошки привiтав красномовного пана за його рiч. Разом скiльки гласних, схопившись, побiгли до Лошакова i гаряче потрушували його руку; другi з мiсця кричали: що, мов, нам ще слухати? Якої кращої поради ждати? Пускайте на голоси!

Серед того гвалту та гуку, серед радiсної бiганини та реготу в одному тiльки мiсцi щось одиноке чорнiло, скурюючись кругом, наче хмарою, димом. Аж ось дим заколихався, i поверх його, неначе поверх хмари, з'явилася патлата голова у синiх окулярах, з здоровенною бородою.

–  Я прошу слова!
– гукнула голова, покриваючи своїм товстим голосом i гук нестямної радостi, i бiганину панiв.

–  Тише, тише, господа!
– скрикнув Лошаков i почав роздивлятися по залi.

–  Вы желаете говорить?
– спитав вiн, єхидно уклоняючись.

–  Я, - гримнула знову голова.

–  Не надо! Не надо!
– загукали кругом гласнi.
– Мы наперед знаем, что услышим одни порицания.

–  Но позвольте же, господа!
– скрикнув Лошаков, пiдводячись.
– Не будемте пристрастны. Может быть, господин профессор, как гласный от N крестьянского общества, скажет нам что в защиту своих избирателей.

–  Не надо! Не надо!
– одно гвалтуе кругом.

–  Да позвольте же: не могу же я запретить говорить.

–  Не надо! Не надо! Лошаков дзвоне.

–  Не надо! Не надо!

–  Господа!
– гукнула голова, - я не стану долго истязать вашего внимания. Я не стану говорить часовые речи. Я скажу только несколько слов. Я думаю, господа, что мы прежде всего представители земства, а не представители какого-нибудь одного сословия, почему и в речах касаться сословных каких вопросов по меньшей мере неделикатно…

–  Мы уже слышали… Не надо! Пускайте на голоса. Вопрос так ясно поставлен, что в прениях нет надобности.

–  Вы не хотите меня выслушать. Но позвольте: два слова. Я, господа, считаю для себя позорным быть в таком собрании, где нарушается свобода прений, где возбуждается сословная вражда, причем обвиняющая сторона даже не дает возможности обвиняемой сказать что-либо в свое оправдание.

–  Не надо!

–  Я слагаю свои полномочия и удаляюсь, - сказала голова, з грюком одсовуючи стул i виходячи з зали.

–  И лучше. Счастливой вам дороги!

–  Помилуйте! Что это такое? Приходишь в собрание - одни свиты да серяки. Вонь, грязь, просто сидеть нет возможности. Опять же: их же члены, их же председатель. Сами себе назначают содержание, какое желают. Налоги накладают, какие сами вздумают, не справляясь ни с законом, ни с доходностью. Да к этому еще и воруют земские деньги!
– чулося то там, то там.

–  Но как же, господа? Никто не желает сказать что-либо?
– спитав Лошаков.

–  Что тут говорить?

–  Баллотируйте, да и вся тут. Помилуйте, одиннадцать часов, меня в клубе ждут: партия винта не составится.

–  Господа, садитесь же. Буду сейчас баллотировать вопрос.

–  Зачем баллотировать? Вот все станем, все будем стоять. Единогласно, да и только.

–  Единогласно! Единогласно!
– загукало, наче в дзвони, кругом.

–  Никого нет против предложения?

–  Никого. Единогласно.

–  Вопрос принят, господа, единогласно. Поздравляю вас…

–  Закрывайте заседание. Чего долго тянуть? Главное порешено, а что другое может остаться и до другого собрания, если в это не успеем.

–  Да, я думаю, господа, что после этого вопроса нам следует и отдохнуть. Вот только еще вопрос о Колосникове.

–  На завтра! На завтра! Сегодня поздно. Пора в клуб.

–  Заедание закрываю. Зявтра прошу, господа, пораньше, часов в одиннадцать, - сказав Лошаков i вийшов з-за столу.

Через десять хвилин зала опустiла, у виходiв i коло пiд'їзду крик, гук, давка.

–  Извозчик! Давай! Карета генерала N! Эй, давай скореє!
– Трiскотнява Залiзних шин об камiницю, гуркiт ридванiв, кресання копит i гомiн, мов у бджолянику…

Через пiвгодини все i тут стихло, аще трохи - почало гаснути свiтло. Ясно освiчений будинок покривався густим мороком все бiльше та бiльше, поти й зовсiм не скрився у темнiй темнотi ночi. Здзиздося, злякалися того, що туї скоїлося, жильцi його i мерщiй поспiшали гасити свiтло.