искусства.

Это определило его увлечения -- сперва театром (он вызубрил весь

репертуар у Корша), а потом -- музыкой. Старшая сестра училась в

консерватории и собиралась, как вспоминал сам Шмелев, "кончать "на

виртуозку". Забравшись под фикус, мальчик часами слушал, как она играла

сложные пьесы -- Лунную сонату Бетховена или "Бурю на Волге" Аренского

(автобиографический рассказ "Музыкальная история", 1934). Неистовый

"музыкальный роман" кончился трагикомически. Мальчик послал Аренскому

написанное в состоянии "какого-то умопомрачения и страсти" либретто по

лермонтовскому "Маскараду", в полном убеждении, что маэстро положит его на

музыку. Но Аренский не удостоил его даже ответом, а текст стал гулять по

консерватории. Сестра и ее очаровательная подруга (для которой либреттист

придумал особенно выигрышные арии) преследовали Ваню "перлами" из его

сочинения:

Мы игроки, мы игроки…

Каки-каки Мы игроки!..

Гораздо важнее для юного Шмелева оказались первые опыты в

художественной прозе: "Вышло это так просто и неторжественно,-- вспоминал он

в автобиографическом очерке 1931 года "Как я стал писателем",-- что я и не

заметил. Можно сказать, вышло это непредумышленно. Теперь, когда это вышло

на самом деле, кажется мне порой, что я не делался писателем, а будто всегда

им был, только -- писателем "без печати". В первом классе гимназии он носил

прозвище "римский оратор" и был прославленным рассказчиком, специалистом по

сказкам.

Страсть к "сочинительству" была необоримой. И некую светлую

побудительную роль, безусловно, сыграл А. П. Чехов (очерки 1934 года "Как я

встречался с Чеховым"). Образ его легкой, но незабываемой тенью вошел в

память маленького гимназиста. Случайные встречи через много лет стали

казаться Шмелеву судьбоносными в выборе пути писателя -- страдальца,

заступника народного.

Чехов остался на всю жизнь его истинным идеалом. Но были и другие

влияния, пробуждающие творческое начало. В гимназических буднях, где

большинство педагогов отталкивало мальчика своей рутиной, казенным

формализмом, воистину светлым лучом выделялся преподаватель словесности,

"незабвенный" Федор Владимирович Цветаев. Пятиклассник Шмелев получил

наконец свободу: пиши как хочешь!

"И я записал ретиво "про природу",-- вспоминал Шмелев.-- Писать

классные сочинения на поэтические темы, например -- "Утро в лесу", "Русская

зима", "Осень по Пушкину", "Рыбная ловля", "Гроза в лесу"…-- было одно

блаженство". Это было совсем не то, что задавалось раньше: не "Труд и любовь

к ближнему как основы нравственного совершенствования" (…) и не "Чем

отличаются союзы от наречий".

Кто знает, быть может, если бы не Цветаев, мы не знали сегодня

замечательного писателя Шмелева…

"Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший чуть-чуть на

"о", посмеивающийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил

"слово": так, мимоходом будто, с ленцою русской, возьмет и прочтет из

Пушкина… Господи, да какой же Пушкин! Даже Данилка, прозванный "Сатаной",

и тот проникался чувством.

Имел он песен дивный дар

И голос, шуму вод подобный,--

певуче читал Цветаев, и мне казалось, что -- для себя.

Он ставил мне за "рассказы" пятерки с тремя иногда крестами,-- такие

жирные!
– - и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги,

торжественно изрек:

– - Вот что, муж-чи-на…-- а некоторые судари пишут "муш-чи-на", как,

например, зрелый му-жи-чи-на Шкробов!
– - у тебя есть что-то… некая, как

говорится, "шишка". Притчу о талантах… пом-ни!"

Видимо, под благотворным влиянием Цветаева резко расшился умственный