всех трех рассказах чувствовалась здоровая, приятно волнующая читателя

нервозность, в языке были "свои слова", простые и красивые, и всюду звучало

драгоценное, наше, русское, юное недовольство жизнью. Все это очень заметно

и славно выделило Вас в памяти моего сердца -- сердца читателя, влюбленного

в литературу,-- из десятков современных беллетристов, людей без лица"

[Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 29. М" 1955, с. 107.].

Начало переписки с Горьким, который, как сказал сам Шмелев, был "самым

светлым, что встретил я на своем коротком пути", укрепило его уверенность в

собственных силах. В конечном счете, именно Горькому, его помощи и

поддержке, обязан во многом Шмелев завершением работы над повестью "Человек

из ресторана", которая выдвинула его в первые ряды русской литературы. "От

Вас,-- писал Горькому Шмелев 5 декабря 1911 года, уже по выходе в свет

повести,-- я видел расположение, помню его и всегда помнить буду, ибо Вы

яркой чертой прошли в моей деятельности, укрепили мои первые шаги (или,

вернее, первые после первых) на литературном пути, и если суждено мне

оставить стоящее что-либо, так сказать, сделать что-либо из того дела,

которому призвана служить литература наша,-- сеять разумное, доброе и

прекрасное, то на этом пути многим обязан я Вам!.." [Архив А. М. Горького

(ИМЛИ)].

Главным, новаторским в повести "Человек из ресторана" было то, что

Шмелев сумел полностью перевоплотиться в своего героя, увидеть мир глазами

другого человека. "Хотелось,-- писал Шмелев Горькому, раскрывая замысел

повести,-- выявить слугу человеческого, который по своей специфической

деятельности как бы в фокусе представляет всю массу слуг на разных путях

жизни" [Письмо И. С. Шмелева А. М. Горькому от 22 декабря 1910 г. Архив А.

М. Горького (ИМЛИ)]. Действующие лица повести образуют единую социальную

пирамиду, основание которой занимает Скороходов с ресторанной прислугой.

Ближе к вершине лакейство совершается уже "не за полтинник, а из высших

соображений": так, важный господин в орденах кидается под стол, чтобы раньше

официанта поднять оброненный министром платок. И чем ближе к вершине этой

пирамиды, тем низменнее причины лакейства.

Мудрой горечью напитана исповедь Скороходова, старого, на исходе сил

труженика, обесчещенного отца, изгоя, потерявшего жену и сына. Хотя

"порядочное общество" лишило его даже имени, оставив безликое "человек!", он

внутренне неизмеримо выше и порядочнее тех, кому прислуживает. Это

благородная, чистая душа среди богатых лакеев, воплощенная порядочность в

мире суетного стяжательства. Он видит посетителей насквозь и резко осуждает

их хищничество и лицемерие. "Знаю я им цену настоящую, знаю-с,-- говорит

Скороходов,-- как они там ни разговаривай по-французски и о разных

предметах. Одна так-то все про то, как в подвалах обитают, и жалилась, что

надо прекратить, а сама-то рябчика-то в белом вине так и лущит, так это

ножичком-то по рябчику, как на скрипочке играет. Соловьями поют в теплом

месте и перед зеркалами, и очень им обидно, что подвалы там и всякие

заразы… Уж лучше бы ругались. По крайности сразу видать, что ты из себя

представляешь. А нет… знают тоже, как подать, чтобы с пылью".

При всей жестокости скороходовского суда, Шмелев не теряет чувства

художественного такта: Скороходов и в своем социальном протесте остается

"средним человеком", обывателем, предел мечтаний которого -- собственный

домик с душистым горошком, подсолнухами и породистыми курами-лангожанами.

Его недоверие к господам -- недоверие простолюдина, в котором ощущается и

неприязнь к образованным людям "вообще". И надо сказать, что чувство это в

какой-то мере разделяет сам автор: мысль о фатальной разобщенности людей из

"народа" и "общества", о невозможности соглашения между ними ощутима и в

"Гражданине Уклейкине", и в более поздних, чем "Человек из ресторана",

произведениях--повести "Стена" (1912), рассказе "Волчий перекат" (1913).

Однако в "Человеке из ресторана", как и в других лучших его