явились вершиной позднего творчества Шмелева и принесли ему европейскую

известность. Он написал немало замечательного и кроме этих книг: "Солнце

мертвых" (1923), "Няня из Москвы" (1936). Но магистральная тема, которая все

более проявлялась, обнажалась, выявляла главную и сокровенную мысль жизни

(что должно быть у каждого подлинного писателя), сосредоточенно открывается

именно в этой "трилогии", не поддающейся даже привычному жанровому

определению (быль-небыль? миф-воспоминание? свободный эпос?): путешествие

детской души, судьба, испытания, несчастье, просветление.

Здесь важен выход к чему-то положительному (иначе -- зачем жить?) -- к

мысли о Родине. Шмелев пришел к ней на чужбине не сразу.

Из глубины души, со дна памяти подымались образы и картины, не давшие

иссякнуть обмелевшему току творчества в пору отчаяния и скорби. Живя в

Грасе, у Буниных, Шмелев рассказывал о себе, о своих ностальгических

переживаниях А. И. Куприну, которого горячо любил: "Я по Вас стосковался.

Думаете, весело я живу? Я не могу теперь весело! И пишу я разве уж так

весело? На миг забудешься… (…) Сейчас какой-то мистраль дует, и во мне

дрожь внутри, и тоска, тоска. Я не на шутку по Вас соскучился. Доживаем дни

свои в стране роскошной, чужой. Все -- чужое. Души-то родной нет, а

вежливости много. ‹…› Все у меня плохо, на душе-то" [Письмо от 19/6

сентября 1923 г. Цит. по кн.: Куприна К. А. Куприн -- мой отец. М.,

Художественная литература, 1979, с. 240-241].

Отсюда, из чужой и "роскошной" страны, с необыкновенной остротой и

отчетливостью видится Шмелеву старая Россия, а в России -- страна его

детства, Москва, Замоскворечье.

Конечно, мир "Лета Господня" и "Богомолья", мир Горкина, Мартына и

Кинги, "Наполеона", бараночника Феди и богомоль- ной Домны Панферовны,

старого кучера Антипушки и приказчи- ка Василь Василича, "облезлого барина"

Энтальцева и солдата Махорова "на деревянной ноге", колбасника Коровкина,

рыбника Горностаева и "живоглота"-богатея крестного Кашина -- этот мир

одновременно и был и не существовал никогда. Возвращаясь вспять силой

воспоминаний, против течения времени -- от устья к истокам,-- Шмелев

преображает все, увиденное вторично. Да и сам "я", Шмелев-ребенок,

появляется перед читателями словно бы в столпе света, умудренный всем опытом

только предстоящего ему пути. Но одновременно Шмелев создает свой особенный,

"круглый" мир, маленькую вселенную, от которой исходит свет патриотического

одушевления и высшей нравственности.

О Шмелеве, особенно его позднем творчестве, писали немало и

основательно. Только по-немецки вышли две фундаментальные работы -- М.

Ашенбреннера и В. Шрика; существуют серьезные исследования и на других

языках, число статей и рецензий велико. И все же среди этого обширного

списка выделяются труды И. А. Ильина, которому Шмелев был особенно близок

духовно и который нашел поэтому собственный ключ к шмелевскому творчеству (и

прежде всего к книгам "Лето Господне" и "Богомолье") как к творчеству

глубоко национальному. О "Лете Господнем" он, в частности, писал:

"Великий мастер слова и образа, Шмелев создал здесь в величайшей

простоте утонченную и незабываемую ткань русского быта, в словах точных,

насыщенных и изобразительных: вот "тартанье мартовской капели"; вот в

солнечном луче "суетятся золотинки", "хряпкают топоры", покупаются "арбузы с

под-треском", видна "черная каша галок в небе". И так зарисовано все: от

разливанного постного рынка до запахов и молитв яблочного Спаса, от

"розговин" до крещенского купанья в проруби. Все узрено и показано

насыщенным видением, сердечным трепетом; все взято любовно, нежным, упоенным

и упоительным проникновением; здесь все лучится от сдержанных, непроливаемых